Да что там медаль! За такие проделки можно было лишиться самого святого, что только может быть у милиционера - положения. Так считал Страхов. Как считают другие сотрудники правоохранительных органов, неизвестно. Хочется верить, что у милиционера самое святое - честь! И, наверно, так оно и есть, но эта история ни только об исключениях, но еще и о правилах.
Надо было срочно что-нибудь предпринимать, и Страхов лихорадочно соображал и свирепо смотрел на отличившихся милиционеров, подложивших ему самую настоящую свинью. И когда?! Сегодня - в такой знаменательный день, когда на левом берегу Дона заказан ресторан и приглашено больше двухсот гостей, из которых основная масса - не последние люди города.
Наряд милиции, доставивший Петухова в отделение, склонив головы, стоял на ковровой дорожке и боялся смотреть на начальника.
Страхов был милиционером старой школы, и кабинет у него был самый обыкновенный, как у подполковника, грезящего во сне и наяву стать генералам. Деревянный стол длиною от окна почти до самых входных дверей располагался посередине комнаты общей площадью двадцать квадратных метров. Премиленький белоснежный холодильник пел свою тарахтящую песню и сводил с ума проголодавшихся милиционеров. Компьютер, ну и начхать, что покрыт толстым слоем пыли, главное, чтобы был. И еще несколько телефонов на столе, количество которых, как правило, прямо пропорционально занимаемой должности. Еще шкаф, сейф, выкрашенный зеленой краской для полов и портрет железного Феликса, который в отличие от портрета президента, меняющегося раз в четыре, а теперь и раз в шесть лет, навечно прописался в подобных кабинетах.
Страхов снял телефонную трубку и набрал номер.
На другом конце линии раздался тонкий женский голосочек:
-Алло!
-Здравствуй, Валечка! Позови, пожалуйста, Юру,- любезно сказал Страхов.- Нет?! На работе? Срочно вызвали? Очень хорошо!
-Что же в этом хорошего, Арсений?- озабочено возразила Валечка дрожащим голосочком, по которому можно было догадаться, что женщина насмерть перепугалась.
-Не бери в голову. Ждем! Я поэтому и звонил. Да, только поэтому. Не волнуйся, все хорошо! Да, я ему позвоню и напомню. Все, ждем с нетерпением,- сказал Страхов и подумал: «Мокрая курица!»
-Молитесь Богу, балбесы, чтобы все срослось!- сердито бросил Страхов в сторону провинившихся и снова набрал какой-то номер.
-Юрия Петровича, как можно скорей!- приказным тоном потребовал Страхов. - Это очень важно, из милиции! Что значит, сразу надо говорить? Хватит демагогию разводить, выполняйте!
-Не командуйте, не у себя!- ответил женский голос и пропал.
«Хабалка!»- яростно подумал Страхов и закричал:
-Ну, что, сукины дети, доигрались в казаков-разбойников! Ладно, Мышев с Колокольчиковым, но как ты, Молотков, поверил ряженым? Что ты мычишь, Молотков?
-Погоны обескуражили,- выдавил Молотков, круглый как колобок, младший лейтенант с широким лбом и мягкими чертами лица.
-Погоны его обескуражили!- кривляясь, передразнил Страхов. - Шарапова тоже орден смутил, и к чему это привело, я тебя спрашиваю?
-Не помню!- сказал Молотков и опустил глаза.
-Але!- раздался какой-то необыкновенный успокаивающий голос на другом конце линии, способный при желании утихомирить бурю. И сделать это не с помощью угроз, а только заботой и сердечной теплотой.- Гребешков слушает.
Страхов показал кулак троице и заговорил очень заботливо:
-Юра, как дела, мой дорогой? Ждем тебя с Валечкой с нетерпением.
-Арсений, пожалуйста, по существу!
-Что, я с другом детства не могу полюбезничать?
-Арсений, ко мне два человека поступило в жутком состоянии.
-Очень хорошо, у меня имеется третий!
-Вы его по голове били?- серьезно спросил Юра, и Страхов бросил сердитый взгляд на Колокольчикова - худого парня двадцати трех лет, нервно кусающего губы и щелкающего суставами пальцев правой руки. Он выглядел, как тот недалекий, который за доброе слово скрутит человека в бараний рог, а что такой, как Колокольчиков, может и наверняка сделает за плохое слово, я писать не стану. Страшно!