Он не выходил из дома, не надев на пальцы несколько серебряных перстней и пару серебряных сверкающих цепочек тонкой ручной работы. С ранней весны до глубокой осени на нем можно было увидеть, если не костюм, то обязательно пиджак и белоснежную выглаженную рубашку с голубыми джинсами. А еще у него пронзительный и хитрый взгляд из-под очков. Издалека он казался интеллигентом, с близкого расстояния - блатным, знавшим не понаслышке, что такое баланда, со всеми отсюда вытекающими последствиями, привычками и манерой разговаривать с людьми. Но, в действительности, Зайцев не был ни тем, ни другим.
Зайцев корил себя за то, что он купил у Лёни рубль Александра II и теперь не находил себе места. Подумаешь, купил рубль? Он же не знал, что Лёня присвоил себе чужое. Не знал, но, как говорится, на воре и шапка горит.
Зайцев, как и Лёня, был нечист на руку, а если конкретней, он был мелким, но гениальным жуликом. Все, что у него было, начиная от носков и заканчивая квартирой, он заработал на иностранных гражданах, умело вводя их в заблуждение.
Зайцев писал иконы, колдовал над ними и выдавал их за работы древнерусских мастеров. Надо отдать должное нашему аферисту, подделки были настолько высочайшего класса, что даже не каждый специалист хорошего уровня без должной экспертизы брался дать точный ответ, что он держит в руках: безупречно сработанную копию или бесценное произведение искусства.
Куда только не звали Зайцева. Даже из самого Эрмитажа приезжали и предлагали работу реставратором, а в начале девяностых отбою не было от духовенства. Со всей России приезжали к нему священнослужители и просили помочь в благом деле. Привести в должный вид тот или иной храм, который за годы гонений церкви утратил былое величие и красоту.
Зайцев вроде бы и желал всем сердцем послужить людям и Богу, но все было некогда. В одно время с возрождением церкви в Россию со всего мира потянулись туристы, которым хотелось привезти из хлебосольной России частичку ее души. И какой может быть Эрмитаж или храм у черта на куличках, когда Зайцев безвылазно дни и ночи напролет работал в мастерской, а в редкие часы, когда не держал кисть в руке, реализовывал свои работы и складывал деньги в чулок, только и думая о том, чтобы не попасться. Ни о какой семье не могло быть и речи. У истинного художника нет времени на то, чтобы поесть, не говоря уже о жене и детях. Зайцев был самым настоящим мастером. Одним на миллион, но что толку? Он отдал всего себя и растратил данный ему Богом талант впустую. Его никто не знал, он был никому, по большому счету, не нужен. В погоне за роскошью и богатством, которого он никогда так в конечном итоге и не видел, пронеслись его молодость и зрелость. Сознание, что время безвозвратно упущено, тяготило его и постепенно, но верно, сводило с ним счеты. Единственное, что было у Зайцева, это деньги, много денег. В прямом смысле - большой чемодан, который он, как Корейко хранил то там, то здесь и больше всего на свете боялся потерять. Одна лишь только мысль, что он может лишиться всего того, чему была отдана вся жизнь, приводила его в оцепенение и рождала панический страх в сердце.
Как и следовало ожидать, единственное умозаключение, которое посетило его седую голову, в тот момент был страх, что он разоблачен и ему грозит немалый срок за мошенничество. И Зайцев решил бежать туда, где его никто не знает.
С металлическим чемоданом, обшитым черной тканью, он вышел из дома в том, в чем был. Из личных вещей он взял с собой самое драгоценное - деньги. Какие- либо другие вещи или принадлежности он посчитал для себя обременительной никчемной ношей. То малое, в чем он не смог себе отказать, это уже перечисленные несколько серебряных перстней, сверкающих на его длинных пальцах, две серебряные цепочки, обвивающие его тонкую шею, и любимую кисть, с которой он не расставался на протяжении многих лет. Орудие, с помощью которого художник повелевает, исходя из своего желания, смеяться ли сердцу зрителя от радости или замереть и съежится от боли. На хлипких плечах, утративших былую силу, был надет коричневый вельветовый пиджак поверх шелковой белой рубашке. Худые ноги были облачены в джинсы. Черные туфли и очки в роговой оправе дополняли его вид.
О том, куда именно направиться Зайцев, не имел никого представления. Он остановил первую подвернувшуюся машину и решил ехать на вокзал и, как говориться, сориентироваться на месте. Воспользоваться услугами авиалинии он побоялся, руководствуясь тем, что на вокзале будет проще затеряться, да и с поезда, если что не так, можно сойти на любой станции, или, в крайнем случае, в критической ситуации спрыгнуть на ходу.