То, что лежащий на кровати был студентом, пристав понял и по стопке книг на столе, чернильнице, паре нещадно раздрызганных гусиных перьев. Но Обухов все-таки спросил:
— Покойный числился студентом?
— Так точно-с! — ответил Сычин, по привычке кланяясь при этом.
— Кто его обнаружил первым?
— Истопник Федор. Пришёл топить «голландку», а тут закрыто. Я ему ключ дал, он открыл номер, вот-с… — Сычин показал рукой на кровать.
— Позови-ка его, — велел квартальный.
Поставив канделябр на стол, Сычин удалился, а полицейский начал рассматривать мертвеца. Тот лежал на спине, наполовину прикрытый одеялом, да ещё с накинутым сверху клетчатым пледом. Левая рука покойного свешивалась с кровати, рот остался открытым, так же как и глаза. Белое, бескровное лицо студента выражало явную муку. На подбородке и серой наволочке тощей подушки остались пятна засохшей крови.
Нагнувшись, пристав осмотрел открытую шею мертвеца, затем перевёл взгляд на грязную нательную рубаху студента. Тем временем Сычин вернулся с невысоким, коренастым мужиком, густо заросшим плотной чёрной порослью в виде окладистой бороды и лохматой причёски под горшок.
— Ты первый нашёл его? — спросил Обухов строго, но спокойно.
— Я, я, стало быть, — мужик неуклюже пригибался, словно порываясь
поклониться в пояс, в руках все время мял вытертый заячий треух. — С соседнего нумера жаловаться стали, дама одна. Печка у них одна на два номера, а уж три дня не топлено.
— Ничего здесь не трогал?
— Нет, как можно? Только дрова вот положил, все одно ведь потом топить придётся, — мужик ткнул треухом в охапку дров рядом с «голландкой».
Обухов несколько секунд пристально смотрел на истопника, тот не выдержал и отвёл взгляд. В этом квартальный не усмотрел ничего особенного, хуже, если бы было наоборот.
«Деревенщина, — решил он. — Недавно в столице».
— Когда прибыл в Санкт-Петербург? — спросил он.
— На Ильин день, — все так же неуклюже кланяясь, ответил мужик. — Отпущен барином своим, князем Оболенским на заработки. Пашпорт у хозяина.
Квартальный удовлетворённо хмыкнул. За двадцать пять лет службы Обухов хорошо научился разбираться в людях.
— Ну смотри мне, ежели соврал! Иди.
Мужик, сразу вспотев в нетопленой комнате, торопливо выскользнул за дверь. И тут же Жмыхов, неподвижной глыбой застывший в дверном проёме, пробасил:
— Дохтур прибыл.
— А, вовремя.
Вскоре в тесную каморку протиснулся невысокий, круглый, как снеговик, человек с колобкообразной лысой головой.
— Допрое утро, Михаил Львович, — заговорил он, сразу обнаружив явный немецкий акцент.
— Доброе утро, Карл Францевич.
— Што случился?
— Вот, мёртвое тело. Скорее всего чахоточный, но посмотрите сами.
Обухов уступил своё место у кровати судебному медику, а сам долго рассматривал письменный стол. Проворный Сычин уже принёс листок бумаги для составления протокола, новые перья. Но не это занимало полицейского. Кроме стопки книг, кувшина с водой, тарелки, на столе не обозначилось ни крошки хлеба.
— Сколько он не платил за постой? — спросил Обухов вившегося вокруг него вьюном Сычина.
— Месяц. Все, говорил, прислать должны, да никак.
— Кашлял ?
— Да, сильно.
«Едут со всей России в столицу без надлежащего дохода, а потом мрут как мухи от голода да чахотки. Этот тоже, видно, из этих новых, разночинцев.»
— Вы абсолютно прафы, любезный Михаил Львович. Именно чахотка, туберкулёз, — медик со значительным видом поднял вверх указательный палец.
— Ну что ж, — Обухов обернулся к Жмыхову. — Дроги прибыли?
— Так точно-с!
— Зови, пусть забирают, а нам с Карлом Францевичем ещё надо протокол писать.
Когда все формальности были исполнены и медик отбыл, Сычин неожиданно вкрадчивым тоном обратился к сидевшему за столом квартальному:
— Ваше превосходительство, имею до вас одно конфиденциальное дело.
Обухов медленно поднял на него взгляд, брови его удивлённо поднялись вверх. Жмыхов ушёл, сопровождая труп, в номере они остались одни.
— Ну, говори.
— Видите ли, господин квартальный надзиратель, — зачастил старичок, — в двенадцатом номере у меня второй месяц проживает одна дама, некая Соболевская, как она говорит, имеет дело до казённых инстанций. Судя по одежде, дама среднего достатка, а тут, чувствуется, совсем поиздержалась. Я вчера пришёл к ней с разговором — платите, дескать, или выселяйтесь. Она в слезы, нету у ней средств, а потом даёт мне вот это и предлагает купить.
Сычин порылся у себя в жилетном кармане и протянул Обухову большую монету, судя по цвету и размеру, рубль. Но поднеся её к глазам, пристав с удивлением увидел незнакомый ему профиль, а затем прочёл и надпись по кругу.
— Вот видите, какое чудо, — Сычин все суетился, все говорил. — Я спрашиваю её, что, дескать, это такое, а она твердит своё: больших денег эта монета стоит. Я бы, говорит, сама её продала, да не знаю кому. А тут ещё занедужила, ноги болят, сил хватает только по канцеляриям ходить…
— Где она? — прервал старика Обухов.
— Кто? — не понял Сычин.
— Эта ваша дама.
— В двенадцатом номере.
— Веди, — коротко велел квартальный, продолжая при свете свечей разглядывать диковинный рубль. Фальшивок на своём веку Обухов видел предостаточно, руку и глаз набил хорошо. Но в том, что эта монета из чистого серебра, он не сомневался ни секунды. И вес, и цвет металла соответствовали российскому стандарту. Качество оттиска также внушало уважение. Любой другой из полицейских чинов на месте Обухова просто передал бы монету на расследование, но квартальный был немного знаком с нумизматикой. Месяц назад умер его старый знакомец, аптекарь Косинский, сосед по квартире. Тот имел кое-какие диковинные монеты, а кроме того, располагал и каталогом генерала Шуберта с описанием подобной монеты. Станислав Косинский как приобрёл этот каталог, так все уши прожужжал Обухову про загадочный константиновский рубль.
Они прошли длинным коридором и остановились у одной из дверей. Сычин постучал.
— Кто там? — спросил слабый женский голос.
— К вам пришли, по поводу монеты, — отозвался Сычин, косясь на квартального.
— Входите, там открыто.
Обухов знаком руки велел Сычину удалиться и толкнул дверь. Увидев его форменную шинель и фуражку, из-за стола медленно поднялась тучная, высокая женщина с отёкшим морщинистым лицом. Бледно-голубые глаза её с тревогой смотрели на полицейского.
— Сударыня, я являюсь квартальным надзирателем данного района. Фамилия моя Обухов, Михаил Львович. С кем имею честь?
— Соболевская, Елена Леонидовна, — женщина говорила все тем же слабым, болезненным голосом. Было видно, что она хотела добавить что-то ещё, но как-то смешалась и умолкла.
Обухов удивился, что дама не назвалась никаким чином. Обычно вдовы, а квартальный ни минуты не сомневался, что, несмотря на отсутствие на левой руке кольца, стоящая перед ним женщина вдова, называются чином, в коем служил её покойный муж. «Коллежская секретарша» или «майорша». Люди более скромного сословия именовались мещанками. Но в Соболевской чувствовалась дворянская стать, и это молчание его удивило.
— Присядьте, сударыня, я знаю, у вас больные ноги, — милостливо разрешил Михаил Львович. После этого он продолжил разговор более официальным тоном.
— По каким делам находитесь в столице?
— Я приехала из Тобольска с ходатайством о предоставлении мне пенсии по
поводу погибшего в Крымскую кампанию сына, — заученным тоном отозвалась женщина.
— Ваш сын находился в Севастополе? — слегка смягчив голос, спросил квартальный.
— Нет, он сражался в войсках светлейшего князя Меньшикова. Погиб в бою.
— В каком чине?
— Поручик от артиллерии.
— Выражаю вам своё соболезнование, — склонил голову Обухов, впрочем, не сняв при этом фуражки. Затем он машинально, по привычке, сделал два шага влево, затем прошёл назад и, только выдержав паузу, протянул Соболевской странную монету.
— Скажите, сударыня, откуда это у вас?
Лицо женщины дрогнуло, но ответила она так же твёрдо, хотя по-прежнему тихим голосом.
— Эту монету подарил мне муж мой, Соболевский Алексей Александрович, ещё будучи моим женихом.