Костёр у палатки решили погасить, чтобы разбойникам, коль уж они решат вернуться и отомстить, пришлось попотеть, отыскивая лагерь в темноте. Луна выдавала палатку за версту, но надежду давали облака, что вновь подтягивались с севера.
Палатку грели валуном из костра, который накрыли рыцарской кирасой. Жáру такое приспособление давало столько, сколько дал бы живой огонь. Путники быстро высушили свои одежды. Дежурили ночью по очереди. Последним в карауле стоял Воська. Слуга клевал носом и проваливался в сон. Угли большого костра уже переставали тлеть, а от предрассветной влаги холод пробирал до костей.
– Зябко, – сказал сам себе Воська, поворошив палкой угли потухшего костра. Чтобы не прозябать без дела, слуга взялся чистить меч нуониэля. Воська, который всё всегда приводил в порядок, смыл с меча грязь, выцарапал иглой из всех щелей и стыков песок. Клинок вновь приобрёл благородный вид. Слуга нашёл, что это оружие прекрасно лежит в руке. В отличие от рыцарского меча господина Ломпатри этот изогнутый экземпляр был лёгок и вполне подходил для хвата обычного человека, а не гиганта с огромными ручищами.
Тела разбойников лежали шагах в пятидесяти от стоянки. Чёрные птицы потихоньку слетались на своё пиршество, хлопали крыльями, каркали и дрались друг с другом. Воська поёжился и спрятался глубже в накинутые на плечи шкуры.
– Лихо вы нынче с клинком станцевали, господин нуониэль, – начал Воська, обращаясь к мечу, – Прямо как тогда, когда мы впервые вас…
Тут он замолк. Обернувшись к палатке, слуга увидел стоящего у входа нуониэля. Сказочное существо двигалось медленно, чуть покачиваясь. Воська поднялся и подал оружие господину. Чистый, блестящий клинок отражал холодное, утреннее небо, налитое солнцем, взошедшим за холмами, но ещё не показавшимся здесь, на равнинах. На столь острый меч даже смотреть было страшно – воображение так и рисовало те раны, которые можно себе нанести, если попробовать прикоснуться к острию. Маленькие неровности, причудливые, еле-заметные полосы на лезвии – свидетельствовали о том, что ковали клинок из слоёной стали. Разнообразность почти невидимых узоров притягивала. Сияние света, изгибы линий и глубина рисунка завораживали. В один момент слуге даже показалось, что сталь клинка – это лёд внутри которого заточён свет. Слои металла начинали приходить в движение, рисуя странные картины. Игра света казалась магией, а магия, выглядела, как игра света. Нуониэль, одной рукою держась, за колышек палатки, потянулся к мечу.
– Помогите! – закричал Воська, выронив меч и рухнув в грязь.
Из палатки выскочил Закич.
– Ты что? – ударив Воську кулаком по голове, прошептал коневод. – Разбудишь кормильца, – добавил он с иронией в голосе. – Господин нуониэль, как же вы встали? Надо лежать.
Он взял нуониэля под руки и повёл обратно в палатку.
– Он хочет меня убить! – чуть не плача, прошептал Воська.
– Дурак! – рявкнул Закич, отправляясь укладывать нуониэля. Через минуту он вышел на улицу, закутался в шкуры и отошёл от лагеря, вдыхая свежий утренний воздух. Ему было холодно и неприятно оттого, что к босым ногам прилипает влажный песок и листья. Воська тихонько подошёл к Закичу.
– Лучше ему? – спросил старый слуга.
– После такой ночки? – усмехнулся Закич. – А вообще, пёс его знает. Чего это он встал? Может, и вправду не помрёт?
– Он вспомнил, – прошептал Воська. – Я кинул ему меч, и он снова сделал так, как тогда, на перекрёстке.
– Ломпатри запретил говорить про то, что случилось до Дербен, – продолжая созерцать степь, сказал Закич.
– Ах! Ох! То-то ты их приказания выполняешь! – укорил коневода Воська.
Они вернулись к палатке и развели костёр. Утро потихоньку вступало в свою полную силу. Из палатки вышел Ломпатри.
– Доброго здоровится! – весело поприветствовал его Закич.
– Собираемся в путь! – буркнул в ответ Ломпатри.
– Куда едем? – спросил Закич.
– В деревню.
– Мамочка! – удивился Закич. – Вот не ожидал, что теперь у нас есть пункт назначения. Какая радость. Господин рыцарь соизволил выбрать, куда нам теперь волочить свои кости.
Ломпатри вплотную подошёл к Закичу. Он взял у него из рук бурдюк, потряс его, и, убедившись, что тот пуст, швырнул обратно в руки коневоду.
– Запрягай коней, пьянчуга, – сказал рыцарь. – Путь не близкий. Да, и не благодари меня за то, что спас тебе ночью жизнь. Ты пока ещё мой слуга, и защищать тебя – мой долг.