– Так вот откуда у них мечи, – заметил Ломпатри.
– Именно!
– Кто у них главный?
– Поверьте, простому разбойнику не под силу устроить бардак таких размеров, – сказал Гвадемальд и злобно плюнул на глубокий ковёр. – Эта мразь… Ах, уж лучше вам и не знать!
– Но вы точно знаете, кто стоит за этим? – спросил заинтригованный Ломпатри.
– Не стану даже высказывать своё мнение, ибо оно прозвучит не как домысел опытного воина и старого рыцаря, а как плач ребёнка, вспомнившего страшные сказки, – сказал Гвадемальд.
Ломпатри давно не вёл бесед с равными себе по статусу людьми, но последняя фраза рыцаря напомнила ему то, что он уже успел позабыть: неизбежность принятия той или иной стороны, будучи наделённым властью. Каждый землевладелец, лорд, рыцарь и даже сами короли должны были ясно давать понять всем вокруг, верят ли они в волшебство и сказки или же нет. Старая вера в непонятных существ и великие силы, недоступные человеку, угасала так же стремительно, как редели ряды её глашатаев – гильдии магов. Новая вера в так называемое Учение, пропагандируемое кастой жрецов, овладевало умами быстрее, чем распространяются лживые слухи в портовых районах больших городов. И даже тут, на краю света, возвращающийся в большой мир рыцарь, никак не мог решить для себя, во что он верит, а во что нет. Двенадцать лет он сидел в забытом всеми форте, но даже этого времени ему не хватило, чтобы уяснить себе – где есть истина. Конечно, такой опытный воин как Гвадемальд никогда просто так не поверит в какие-то там сказки; Ломпатри знал это по себе. Но что-то останавливало этого человека от предания анафеме всего того, о чём говорят королевские маги. Как бы складно не пели жрецы, Гвадемальд не верил, что, постигнув их Учение можно постигнуть истину. А может, просидев дюжину лет в далёком от мира горном форте, Гвадемальд постиг истину так, как ни маги, ни жрецы не постигнут ещё многие десятилетия?
– Возможно, ваш король пересмотрит своё отношение к делам в провинции? – спросил Ломпатри.
– С этой целью я и направляюсь в Идрэн. Когда король Девандин увидит, что его наместник с позором бежал из провинции, он поймёт всю серьёзность ситуации. Скольких гонцов я ни посылал к нему, всё тщетно. Хотя я предполагаю, что дворцовые интриганты попросту не доносили до сведения его величества о тяжком положении дел моего региона.
– Боюсь предположить, кто мог заниматься подобными вещами, – добавил Ломпатри.
– Да уж! Жрецы хоть и лезут в государственные дела, но всё же это Учение беспокоит их больше мирских дел. Хотя, в моём случае я доверяю жрецам меньше, чем гильдии магов. Ведь маги – это вопрос не колдовства, а вопрос веры. Вот что делать, если ты веришь в волшебство? Молчать в тряпочку, либо рассказать кому и быть повешенным прилюдно на праздники? Ну а если не хочешь болтаться в петле – вступай в гильдию магов и верь себе спокойно во что хочешь. Не знаю, как у вас в Атарии, но у нас в Вирфалии не видели ещё мага, который умел колдовать.
– Если бы в гильдии магов хоть один человек умел вызывать грозу, плеваться огнём или затуманивать разум, они бы уже захватили всё Троецарствие, – сказал Ломпатри.
– Ваша правда, господин рыцарь. И хоть после дюжины лет раздумий в горах я по-другому отношусь к волшебству, всё же маги – это просто фанатики, которые также не способны на дворцовые интриги, как не способны на это и жрецы.
– Прошу простить за резкость, но – кто бы не плёл эти интриги – не сочтёт ли король Девандин ваш отъезд из Дербен предательством и изменой королевству?
– Мой благородный друг! – улыбнулся Гвадемальд, – пока в своём сердце я верен королю, все мои деяния будут направлены во служение своей отчизне. И пусть сам король Девандин назовёт меня предателем – я всё равно продолжу служить своему народу и своей земле.
Ломпатри опустил глаза на остывающих рябчиков и одним глотком опустошил очередной кубок с элем.
– Преданность, о которой вы говорите, служит мне уроком, – сказал он.
Гвадемальд будто пропустил слова Ломпатри мимо ушей. Он держал в руке серебряный кубок с элем и отрешённо наблюдал за оседающей пеной. Рыцарь думал о чём-то сложном, гнетущем его душу, а может быть, и не думал вообще. Наконец, он опорожнил кубок и сильно ударил им по столу.