Я обвела взглядом трибуны, но ответом мне был лишь нестройный, возбужденный гул толпы, которая явно получила сегодня то зрелище, за которым пришла. Никто из оставшихся на арене Претендентов не спешил оспаривать мое право на трофей. Вонак, все еще в форме барса, стоял над распростертым телом человека-льва — судя по всему, их схватка тоже закончилась, и наш оборотень вышел из нее победителем, хоть и был изрядно потрепан. Бруно, тяжело дыша и прихрамывая, опирался на мой клинок, его бой с длинноухим воином, кажется, тоже завершился в нашу пользу. Остальные Претенденты из вражеской команды, те немногие, что еще держались на ногах, выглядели растерянными и деморализованными. Их главные бойцы, лев и женщина-воин, были повержены, и продолжать бой теперь было бы чистым безумием.
Внезапно над ареной снова появилась та самая женщина-рептилоид со змеями вместо волос на своей летающей платформе, и ее голос, усиленный магией или технологией, разнесся над притихшей ареной:
— Бой окончен! Победители определены! Стража, увести выживших!
Из открывшихся ворот снова появился отряд рептилоидов, вооруженных своими разрядниками, и они принялись окружать оставшихся в живых, показывая резкими, грубыми жестами, что всем нам нужно заходить обратно в загоны. Нам ничего не оставалось, как только подчиниться. Я крепче сжала древко трофейной глефы в своих израненных, но уже начинающих затягиваться ладонях и, кивнув своим спутникам, направилась к выходу с арены.
— Пошлите, бой окончен, — бросила я, даже не оборачиваясь. — Что-то эти ящерицы слишком быстро насытились.
Глава 8
Пока все оставшиеся в живых Претенденты неохотно, подгоняемые тычками разрядников в спины, собирались в одну неровную, растянутую колонну, я предприняла еще одну отчаянную попытку открыть переход. Я сосредоточилась, насколько это вообще было возможно в моем состоянии — с израненными, все еще кровоточащими ладонями, с ноющей от ожога спиной и с адской усталостью, навалившейся на плечи свинцовой плитой, и потянулась к тем слабым, едва заметным линиям силы, что витали в воздухе арены. Я представила знакомую до боли гостиную в особняке отца, камин, старые книги на полках, запах сушеных трав и оружейного масла. Я вложила в этот мысленный образ всю свою волю, всю свою тоску по дому, всю свою ярость на этот проклятый мир. Но портал не открылся. Не получилось даже крошечной, с ладонь размером, бреши в пространстве. Защита, блокирующая магию, стояла на всем комплексе, на всем этом гигантском амфитеатре, от подземелий до верхнего купола, и пробить ее изнутри было невозможно. Я бессильно выругалась сквозь зубы и поплелась вслед за остальными.
— Ты убила Марну, — раздался вдруг низкий, рокочущий голос совсем рядом, и я вздрогнула от неожиданности. — Зачем?
Я обернулась. К нам, тяжело ступая по песку своими мощными львиными лапами, приближался тот самый человек-лев. Его длинный парчовый халат был разорван в нескольких местах, из глубоких царапин на груди сочилась темная кровь, а несколько боевых косичек в его гриве были безжалостно выдраны — видимо, Вонак потрудился на славу. Но, несмотря на потрепанный вид, лев держался прямо и смотрел на меня с упреком и обидой, как смотрит ребенок на взрослого, сломавшего его любимую игрушку. Даже сопровождавшие нас ящеры-охранники замедлили шаг и с любопытством приостановились, ожидая, чем закончится эта неожиданная конфронтация.
— Зачем? — переспросила я, чувствуя, как внутри снова закипает холодная, контролируемая ярость. — Зачем я защищала себя? — Я сделала шаг ему навстречу и взглянула прямо в его львиные глаза, не отводя взгляда. — Зачем я не дала этой твоей Марне прикончить меня? А может, мне надо было стоять смирно и покорно смотреть, как она будет ковырять своим мечом в моих дымящихся ранах, точно так же, как она ковырялась в ранах тех, кого вы убили первыми?
Лев молчал, и его глаза — странно грустные, почти человеческие на этой звериной морде, — смотрели на меня с каким-то непонятным, нечитаемым выражением.
— Кстати, вот это, — я демонстративно встряхнула глефу, которую все еще сжимала в руке, и лезвие хищно блеснуло в свете арены, — я забираю по праву победителя. Надеюсь, по этому вопросу возражений нет?
По лицу или по морде льва — я все еще не знала, как будет правильно, — нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Лишь эти странные, почти печальные глаза заставили меня на мгновение заподозрить его в излишней, совершенно неуместной здесь доброте. Совсем лишняя эмоция, по моему скромному мнению, особенно по отношению к этой садистке Марне. Может, она была его любимой женщиной или боевой подругой? А может, он просто относился с одинаковой, непонятной мне нежностью ко всем существам на свете? Не зря ведь от его лап во время боя не погиб ни один Претендент — он оглушал, калечил, отбрасывал, но не добивал. Странный, очень странный противник.