Пока меня волокли, а я безвольно перекатывалась на неровностях, ко мне наконец, вернулось обоняние, ударив в нос такой мощной, концентрированной волной, что я едва не задохнулась от отвращения. Если вначале, по наивности и из-за спутанности сознания, еще можно было предположить, что сбились координаты настройки портала и нас по ошибке забросило куда-то на окраину знакомого Генэ, то теперь это было просто исключено, невозможно, немыслимо. Такой жуткой, тошнотворной, концентрированной вони застарелого пота, запекшейся и свежей крови, животного страха и многих десятков немытых тел я не ощущала ни в одной точке Тартоса никогда. Даже в самых вонючих и грязных трюмах пиратских галеонов, где баланду варили из крыс, или в сырых подземельях инквизиции, куда свет не проникал годами, воздух был значительно чище. Здесь же смрад стоял такой плотный, густой и почти осязаемый, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла.
— Жалко, что они все сейчас без сознания, — раздался глухой, булькающий голос, который, казалось, исходил не из человеческого горла, а откуда-то глубоко из наполненной жидкостью груди. — Можно было бы самок пока пользовать… Пока они еще тепленькие, не остыли после перехода.
— Хочешь отправиться прямиком в пещеры Тормиуса уже сейчас, не дожидаясь следующего цикла? — лениво, с явной издевкой поинтересовался второй голос, более высокий, резкий и скрипучий. — Тебе мало тех рабов, что дают на утеху дважды в цикл? Или ты хочешь, чтобы сам парий Домиус лично скормил тебя твоей же любимой чонге за преднамеренную порчу ценного товара?
— Они не кричат, когда без сознания, — возразил первый с какой-то детской обидой и нескрываемой мечтательной тоской в своем булькающем голосе. — А эти, свеженькие, с выбросов… особенно самки, они всегда очень громко и сладко кричат. Особенно когда я не сдерживаюсь, м-м-м… — произнес он, смакуя каждое слово, словно перекатывал на своем чешуйчатом языке кусочек любимого, запретного лакомства, смакуя яркие воспоминания о чужой беспомощности и боли.
— Забудь об этом, — жестко и властно оборвал его второй. — Пока они не пройдут свою первую арену, нам их никто не даст и пальцем тронуть не разрешит. Они — неприкосновенный товар для Претендентов императора. А ты прекрасно знаешь, что бывает с теми, кто портит товар пария до начала Игр.
— Ничего, я умею ждать… — в голосе первого зазвучало холодное, терпеливое, жестокое предвкушение, от которого у меня мороз продрал по коже, несмотря на обволакивающий теплом песок. — Арена все быстро расставит по своим местам. Слабые сдохнут сразу. А кто выживет и покажет себя… того мы потом и возьмем. Самки там долго не живут, это верно. Но те, что выживают… о, они самые сладкие.
Слушая эту омерзительную беседу, я чувствовала, как волосы у меня на голове буквально становятся дыбом, приподнимая спутанные пряди. Маскировка внешности естественно слетела… Это ж в какую бездну мы угодили? В какой жуткий, извращенный, вывернутый наизнанку мир, где разумные существа, а в их разумности я уже не сомневалась, рассуждают о пытках и насилии с той же будничной интонацией, с какой обитатели моего мира обсуждают цены на зерно или надвигающуюся непогоду? Я продолжала лежать абсолютно неподвижно, притворяясь бесчувственным кулем с песком, и по крупицам, как драгоценную влагу в пустыне, впитывала всю доступную информацию. Я принюхивалась, прислушивалась к малейшим шорохам, анализировала каждое слово. Нас, судя по всему, уже доставили до места назначения и просто небрежно, без лишних церемоний, сбросили на песок, как мешки с костями. И хорошо, что именно на песок — он был мягким, теплым и отлично амортизировал, скрадывая неровности каменного пола. Чем не идеальные, можно сказать, курортные условия для того, чтобы незаметно прийти в себя, восстановить силы и оценить оперативную обстановку?