— Да, парий Домиус, — почтительно поклонился тот, да так низко, что его подбородок едва не коснулся груди. — Эти трое — лучшие из сегодняшнего улова. Все, кроме самки, — он кивнул в мою сторону с пренебрежением, которое я сразу же мысленно отметила и занесла в список его будущих проблем, — практически без оружия справились с вашими лучшими Претендентами. А вон тот здоровяк, — он указал на Вонака, — оборачивается в огромного, как наш легендарный Гектор, снежного кошака. Я сам видел это с трибуны.
— Довольно, — остановил его Домиус властным, не терпящим возражений жестом. — Мне не нужны твои восторженные описания, Тромиус, я сам видел бой. Этих троих я забираю. Самку... — он на мгновение задумался, склонив голову набок, и я почувствовала, как внутри все сжалось в тугой, холодный комок. — Самку можешь отдать пэрам. Пусть развлекутся. Она доставила мне слишком много хлопот, убив Марну.
— Нет, — произнесла я, и мой голос прозвучал спокойно, почти буднично, перекрывая гул голосов.
Все рептилоиды, как по команде, разом повернули свои плоские головы в мою сторону. Сопровождающие Домиуса мгновенно, синхронным движением выхватили из кобур на поясах свои разрядники и направили их на меня. Я видела, как напряглись их пальцы на спусковых крючках, как замерцали индикаторы заряда на рукоятках оружия. Вонак и Бруно тут же заняли позицию, готовые в случае атаки закрыть меня своими телами.
— Кто посмел?! — прошипел Тромиус, и его чешуя на загривке встала дыбом.
Я медленно, не делая резких движений, сделала шаг вперед и смело, прямо, не отводя глаз, взглянула в глаза черному рептилоиду. Я не собиралась уступать им никого из своих людей. Ни Бруно, ни Вонака, ни себя — мы пришли в этот мир вместе и уйдем отсюда вместе, чего бы мне это ни стоило. Это был вопрос принципа, вопрос чести, вопрос моего личного кодекса, который я не нарушала никогда и ни при каких обстоятельствах.
— Ни пэрам, ни кому-либо еще, — четко, чеканя каждое слово, произнесла я. — Никто никого не отдаст. Мы — команда. Мы сражались вместе и уйдем отсюда вместе. Или умрем вместе. Третьего не дано.
Домиус смотрел на меня долгим, изучающим взглядом своих немигающих глаз, и на его чешуйчатой физиономии нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Я уже приготовилась к худшему — к новому разряду, к новому ожогу, к новому витку боли, — но вместо этого парий подал знак своим людям. Разрядники, все еще направленные на меня, чуть опустились. Он явно заинтересовался.
— Как интересно, — раздался вдруг насмешливый, полный яда голос откуда-то со стороны входа в загон. — Парий Домиус, как не стыдно проделывать подобные трюки за спиной самого императора?
Я резко обернулась. В проеме, где еще секунду назад никого не было, стояла женщина. Человеческая женщина — или, по крайней мере, выглядевшая как человек. Блондинка с яркими, пронзительно-голубыми глазами, полными алыми губами, правильными, аристократическими чертами лица и безупречно ровной, бархатистой кожей, которая, казалось, светилась изнутри. Она была одета в роскошное, явно очень дорогое платье глубокого изумрудного цвета, которое облегало ее стройную фигуру и струилось до самого пола. В ушах, на шее и на запястьях сверкали драгоценные камни, под цвет платья. От нее исходила такая волна уверенности, властности и скрытой, дремлющей до поры до времени силы, что я инстинктивно напряглась, оценивая нового, неизвестного игрока на этом поле.
А следом за ней, чуть позади, держась с ленивой, небрежной грацией хищника, который не видит вокруг никого, достойного его внимания, в проеме появился мужчина. И вот от него у меня буквально перехватило дыхание. Он был одет во все черное, если не считать странных золотистых узоров, которые проступали на его коже. Эти знаки — татуировки или нечто иное — шли тонким, замысловатым орнаментом от правого виска вниз по шее и исчезали под воротником плотно облегающего камзола. Черты его лица были жесткими, резкими, словно высеченными из камня искусным, но безжалостным скульптором. Губы плотно сжаты, крылья носа слегка побелели, а волосы, темные, почти черные, были заплетены в сложную, вычурную прическу от самых корней и спускались до основания шеи. Но больше всего меня поразили его глаза — абсолютно белые, без зрачков, без радужки, без какого-либо цвета, лишь с тонким, едва заметным вертикальным штрихом, который я смогла различить только благодаря своему обостренному зрению.
— Или вы хотите лишиться всего до дня Смены? — продолжала тем временем блондинка, и ее голос, бархатный и обволакивающий, был полон такого яда, что даже я поежилась. — Подумайте о своем потомстве, парий Домиус. Подумайте о том, что скажет император, когда узнает, что вы воруете лучших Претендентов прямо у него из-под носа, не дожидаясь торгов.