Мои племянники, близнецы, которым недавно исполнилось пять, ни на шаг не отходили от меня весь вечер. Они сидели у меня на коленях, дёргали за волосы, требовали рассказать о других мирах и задавали бесконечные вопросы о том, почему у тёти Араш теперь такие необычные глаза. Я отшучивалась, трепала их по головам и чувствовала, как внутри постепенно разжимается тугой узел, который скрутился там за всё время моего пребывания на Нурани. Мбана, которую я представила, как свою спутницу и должницу, быстро нашла общий язык с Розалин — они вдвоём ушли в сад, и Мбана что-то увлечённо рассказывала о растениях, жестикулируя своими тонкими семипалыми руками. Вонак и Бруно отсыпались в гостевых комнатах, восстанавливая силы после арены.
Отец был непривычно молчалив. Он сидел во главе стола, потягивал из кубка своё любимое терпкое вино и смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я ждала, что он сам начнёт разговор. Что объяснит мне, почему россаши — враги нашего рода. Что расскажет, откуда он знает Лилиану и её сыновей. Но он молчал.
Я не спрашивала. Не потому, что мне было всё равно — мне было очень даже не всё равно, а потому, что я слишком хорошо знала своего отца. Если он не говорит, значит, на то есть веские причины. Значит, информация либо бесполезна для меня сейчас, либо опасна. И давить на него было бессмысленно — он всегда говорил ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше. Эту черту я унаследовала от него в полной мере. Захочет рассказать — расскажет сам. Не захочет — я всё равно узнаю. Рано или поздно.
— Когда ты вернёшься? — спросила Розалин, отрывая меня от размышлений. Она сидела напротив, обнимая задремавшего на её плече младшего из близнецов, и смотрела на меня с той спокойной, мудрой теплотой, которая всегда меня в ней подкупала.
— Через год, — ответила я. — Контракт заключён на год. Если ничего не случится — ровно через год я вернусь. Может, раньше.
— Ты можешь вернуться раньше? — удивился Юрган, и в его голосе прозвучала надежда.
— Если Лилиана расторгнет договор, — пояснила я. — Но пока я ей нужна. В качестве личной помощницы. И няньки для её сыновей.
Юрган фыркнул.
— Ты — и нянька. Это даже представить трудно.
— Мне тоже, — честно ответила я.
Мы посидели ещё немного, но вскоре Розалин увела детей спать, а мужчины разошлись по своим делам. Я осталась за столом одна, глядя на догорающие свечи и размышляя о том, что завтра мне снова предстоит шагнуть в неизвестность. На этот раз — в компании Кордэла, чьи мотивы были для меня всё ещё загадкой, и с контрактом, который связывал меня с его матерью.
Утром, когда первые лучи местного солнца, залили холл особняка золотистым светом, мы прощались.
Отец ждал меня у выхода. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым непроницаемым выражением, которое я так хорошо знала. Я подошла к нему и остановилась в шаге.
— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
— Не сейчас, — ответил он. — Когда придёт время — ты узнаешь всё.
Я кивнула. Я ожидала этого ответа.
— Береги себя, — произнёс он, и в его голосе дрогнуло что-то, что он тщательно скрывал. — И помни, что бы тебе ни говорили, ты — моя дочь. И ты всегда можешь вернуться домой.
Я быстро и порывисто обняла его и, не оглядываясь, шагнула в портал, который уже открыл Кордэл. Впереди был Нурани. И год службы у Лилианы Д'Эрвил.
Я поняла, что мы с Кордэлом попали не совсем в тот Нурани, где нас ждала Лилиана, почти сразу, едва мы вышли из портала. Когда попали не в привычные дворцовые коридоры, не в Велийский сад и не в покои для высоких гостей, а в самую настоящую пустыню. Под ногами до самого горизонта простирался золотистый, мелкий песок, над головой сияло местное светило — не такое яркое, как Солярис, которого мы еще не видели, но достаточно жаркое, чтобы заставить меня пожалеть об отсутствии головного убора. Где-то вдалеке, приблизительно в километре, виднелись очертания столицы — те самые высокие шпили и купола, которые я уже успела изучить за время своего пребывания на Нурани.