Я открыла было рот, чтобы задать этот вопрос сопровождавшей меня наге — той самой, что разговаривала со мной еще на стоянке и чье имя я пока не знала, — но она опередила меня.
— Пойдем, акила, — произнесла она, и ее голос прозвучал ровно и доброжелательно. — Я провожу тебя в локо, где ты сможешь отдохнуть перед праздником. Мать будет рада видеть тебя отдохнувшей и полной сил. Паранда — это долгий ритуал, он потребует от тебя много энергии.
Я кивнула, не став спорить, и последовала за ней по одной из каменных дорожек. Но по дороге я продолжала наблюдать — украдкой, незаметно, как учили меня мастера Храма. И чем дольше я наблюдала, тем больше странностей замечала.
Здесь было слишком тихо. Я внезапно поняла, что с момента нашего появления в поселении — с того самого мгновения, как я вышла из синих кустов и предстала перед нагами, — я ни разу не слышала голоса ни одной из них. Кроме моей сопровождающей. Остальные змеедевы не произнесли ни слова. Они открывали рты, их губы шевелились, но до меня не доносилось ни звука.
Они переговаривались между собой — я видела, как они смотрят друг на друга, как кивают, как улыбаются в ответ на какие-то реплики, — но я не слышала ни единого слова. Ни шепота, ни смеха, ни восклицания. Абсолютная, неестественная тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов по каменной дорожке и моим собственным дыханием. Это было неправильно. Так не бывает. Даже в самом тихом месте должен быть какой-то звуковой фон — ветер, шорох травы, пение птиц, голоса. А здесь — ничего. Словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум, оставив лишь самое необходимое для общения со мной.
Все эти странности в совокупности начинали мне сильно не нравиться. Очень сильно. До зубного скрежета. До желания выхватить клинки и прорываться обратно в лес, к Дэрреку, к костру, к реальности — какой бы суровой она ни была.
— Где мой раб? — спросила я у наги, когда она подвела меня к одной из землянок на окраине поселения. Эта землянка была чуть меньше остальных, но такая же ухоженная и красивая, с той же ярко-синей травой на крыше и той же белой круглой дверью. — Почему его до сих пор не доставили? Он нужен мне. Сейчас.
— Зачем тебе столь непослушный раб, акила? — спросила она все с той же приторной, фальшивой улыбкой, которая теперь казалась мне уже не дружелюбной, а угрожающей. — Мы можем подарить тебе много хороших, воспитанных рабов-мужчин. Красивых, послушных, обученных. Твой раб слишком дерзок, он не достоин служить тебе. Мы найдем ему замену. Лучшую замену.
Ее улыбка растягивалась все шире, обнажая ровные, белые, неестественно острые зубы. Теперь эта улыбка уже не казалась мне приветливой — это был оскал. Хищный, голодный оскал существа, которое привыкло получать желаемое и не понимает слова «нет».
— Мне нужен мой раб, — повторила я, и в моем голосе зазвучали стальные нотки. Я начинала раздражаться, и это раздражение было даже приятным — оно разгоняло туман наваждения, возвращало меня к реальности, напоминало, кто я такая. Особой опасности я пока не ощущала — мой внутренний страж молчал, не сигнализируя о прямой угрозе, — но столь наглое поведение и откровенная попытка присвоения чужого имущества начинали выводить меня из восторженно-благодушного состояния. Интересно, россашу нравится быть моим рабом? Я мысленно усмехнулась. Хотя, судя по его поведению, он уже смирился с этой ролью и даже получает от нее какое-то извращенное удовольствие.
— Надеюсь, он будет доставлен в целости и сохранности, — добавила я, глядя наге прямо в ее красивые, неестественно яркие глаза. — За порчу моего имущества я расстроюсь. Очень сильно расстроюсь. И тогда уже ни о каком празднике и ни о какой Матери речи не пойдет. Мы друг друга поняли?
Не то чтобы я сильно переживала за Дэррека — он тысячелетний россаш, представитель самой могущественной расы во Вселенной, и вряд ли какие-то хвостатые девицы способны причинить ему серьезный вред. Но кто их знает, этих женщин. Он мужчина видный — несмотря на бороду, усы и длинные неухоженные волосы, выглядит сильным и здоровым. Очень сильным. Очень... А если привести его в порядок — убрать эту вечную небрежность, расчесать волосы, подстричь бороду, надеть что-нибудь приличное вместо его вечных оборванных туник, — то и вовсе... Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. О чем я вообще думаю? Какая разница, как он выглядит? Он — мой спутник по несчастью, мой временный союзник, и я не собираюсь отдавать его каким-то змеедевам с их сомнительными представлениями о гостеприимстве.