— Да где ж ему быть? — радостно, почти восторженно ответил мужчина. — Вон, на соседней стене, прикованный да опоенный. Висит, как на параде, только без сознания. Не помощник он тебе, не надейся. Эх, никто нам не поможет, никто не спасет, погибнем во цвете лет, и костей наших никто не найдет...
И он снова принялся причитать и жаловаться подобным образом — и продолжалось это, по моим примерным подсчетам, еще минут пять. Я лишь тяжело вздыхала, не пытаясь его перебить, и работала над связанными руками. Пальцы уже начали обретать чувствительность, и я методично, миллиметр за миллиметром, пыталась ослабить путы. Материал был странным — теплым, упругим, словно живым, — и он не поддавался обычным усилиям. Но я не сдавалась. Я никогда не сдавалась.
Внезапно я поймала себя на мысли, что эта бесконечная, сумбурная болтовня моего невидимого собеседника меня не раздражала, а скорее подбадривала и даже успокаивала. В ней была какая-то странная, извращенная логика, какой-то ритм, какой-то поток сознания, который отвлекал от мрачных мыслей и не давал провалиться в отчаяние. Может быть, именно поэтому он и болтал без умолку — чтобы не сойти с ума в этой кромешной тьме. Может быть, это был его способ выживать.
Наконец, после долгих, изматывающих усилий, мне удалось освободить руки. Я села, насколько позволяло пространство — а его было немного, — и растерла затекшие, онемевшие запястья. Кровь прилила к пальцам, и я поморщилась от болезненного покалывания. Зачем так бездарно связывать и бросать в полной темноте? Задала я себе очередной риторический вопрос. Если бы меня хотели убить — убили бы сразу. Если бы хотели получить информацию — допросили бы. А так — просто связали и бросили в темноте, словно мешок с костями. Это было странно. Нелогично.
Мне не хотелось пользоваться своей силой внушения и подчинения — этой темной, разрушительной, почти неконтролируемой энергией, которая дремала где-то глубоко внутри, — но я устала. Я слишком устала чувствовать себя пешкой в чужой игре, марионеткой, которую дергают за ниточки, не объясняя правил и не спрашивая согласия. Я очень терпелива — боги свидетели, я одна из самых терпеливых людей, которых вы могли бы встретить, — но это уже перебор. Сначала сбой портала, потом арена, потом контракт с Лилианой, потом Изнанка и Солярис, потом альтернативные реальности, наги, матриархат и поцелуи — то ли настоящие, то ли выдуманные. Я больше не хотела ждать. Я хотела действовать.
Прикрыв глаза, я постаралась сосредоточиться на своей силе. Это было непросто — тьма давила, отвлекала, мешала сосредоточиться, — но я знала, как с ней работать. Я много лет тренировалась с отцом и братом, изучая свои способности и пытаясь понять их природу. Я знала нужные знаки, нужные плетения, нужные ощущения. Мне нужно было лишь войти в правильное состояние — то самое пограничное состояние между сном и бодрствованием, в котором сила отзывалась лучше всего.
— Эй! Ты там жива еще? — прервал мои усилия голос незнакомца. — Чего молчишь? Обычно ты хотя бы вздыхаешь, а тут — тишина. Мне это не нравится. Совсем не нравится.
Харг! Я только-только нащупала нужный знак, только-только начала чувствовать отклик силы — и вот, пожалуйста. Все насмарку.
Но мужчина не унимался:
— Вот я так и знал — замучили до смерти, бедняжку! Гадины ползучие, а я говорил им, я предупреждал, что не выдержит она, что уйдет за грань, совсем уйдет! Так нет, они же умные, они же все знают... Эх, что за день сегодня! Что за день...
— Да заткнешься ты наконец или нет?! — не выдержала я, и мой голос прозвучал громче и резче, чем я хотела. — Ты сам себе еще не надоел?
— О, живая! — искренне, почти радостно воскликнул он, и я услышала, как звякнули его собственные путы — кажется, он попытался всплеснуть руками. — А я уж подумал — все, конец, отмучилась девочка. Примите боги, ее душу грешную...
— Или рассказывай все, что знаешь, — потребовала я, чувствуя, как внутри закипает уже настоящая, неприкрытая ярость, — или заткнись и не мешай мне. Выбирай. У тебя есть ровно пять секунд.
— Интересно, чем таким ты можешь заниматься в полной темноте и со связанными руками? — выдал очередную загадку мужчина, и его голос прозвучал почти издевательски. — Они же связали тебя тростовым прутом. Знаешь, что это такое? Это такая штука, которая... а впрочем, неважно. Главное, что из нее невозможно освободиться. Невозможно — понимаешь? Это не веревка, не цепь, не кандалы. Это живой организм, который подстраивается под любое движение. Чем больше дергаешься — тем крепче он держит.