— И что? — я пожала плечами, хотя он, конечно, этого не видел. — По мне — хоть прутом, хоть тросом, хоть зачарованной веревкой из волос девственницы. Разницы никакой.
— Так ты чего это — распуталась? — с явным, почти детским предвкушением поинтересовался невидимый собеседник. Я буквально услышала, как он подался вперед, насколько позволяли его собственные путы. — О-хо-хо! Хотел бы я на это посмотреть! Вот бы эти гадины удивились, если бы узнали, что их хваленый тростовый прут — вовсе не такая уж непобедимая штука!
И он снова расхохотался — громко, заливисто, совершенно не обращая внимания на то, что нас могут услышать. Или, наоборот, специально привлекая внимание.
И на что тут смотреть? По мне — так обычная веревка. Правда, из необычного материала, действительно похожего на что-то цельное и живое — во всяком случае, тактильно он ощущался именно так. Теплый, слегка пульсирующий, реагирующий на прикосновения. Если бы я могла видеть, я бы, возможно, смогла понять его природу. Но видеть я пока не могу — вокруг кромешная тьма, и единственный источник света — это сила внутри меня, которую я пока не решаюсь использовать. А если не получится закрыть рот некоторым чрезмерно болтливым личностям, то и вовсе ничего не получится.
Вести дальнейшие расспросы этого незнакомца — только время терять. Он либо чем-то опоен — потому как подобное поведение я видела лишь в тех заведениях, где любят принимать запрещенные порошки, либо сильно пьян, либо такой и есть по жизни, что еще хуже. С другой стороны, опоенной могу быть и я. Видеть столько бреда, сколько я видела за последние дни, ни один разумный не может.
Но пока я не разберусь, где правда, а где ложь, где реальность, а где морок, сдаваться я не намерена. Я докопаюсь до истины, даже если для этого придется пройти через все круги ада, все реальности и все измерения. Я выясню, кто или что стоит за этими бесконечными перемещениями, и заставлю этого кого-то заплатить. Сполна.
— Слушай, — обратилась я к незнакомцу, когда он наконец отсмеялся и его дыхание выровнялось, — давай договоримся. Ты молчишь ровно полчаса. Ни слова. Ни звука. За это время я кое-что попробую сделать. Если все получится — я тебе помогу. Клянусь.
— Да я бы с радостью помолчал, — ответил он, и в его голосе прозвучала неожиданная серьезность. — Но как ты думаешь, почему мы сидим в полной темноте, а не при свете, как цивилизованные пленники?
Я пожала плечами, хотя этого, конечно, никто не увидел.
— Потому что эти похотливые гадюки, эти чешуйчатые бестии, эти змеиные отродья... — дальше последовала минута, полная такой заковыристой, изобретательной и совершенно непечатной брани, что я невольно заслушалась. Этот человек знал толк в ругательствах — его лексикон включал выражения на таком количестве языков, что я смогла опознать лишь малую часть. Выдохшись на целой тираде нелицеприятных эпитетов в адрес «гадюк» — причем его абсолютно не смущало, что он ругается при женщине, — мужчина шумно выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Так вот, о чем это я?
— О темноте, — подсказала я, стараясь сохранять нейтральный тон. Мне уже и самой стало интересно, почему здесь нет света и где мы, собственно, находимся.
— А, точно! — обрадовался он. — Дело в том, что я... я боюсь темноты. До ужаса. До дрожи в коленях. До медвежьей болезни, прости за откровенность. И не смей смеяться! Это не шутка и не каприз — это настоящая фобия, с которой я борюсь уже много веков и которую так и не смог победить.
— Я и не думала смеяться, — поспешила заверить его я, и это была чистая правда. Я видела достаточно существ с самыми разными страхами, чтобы знать: над фобиями не смеются. Их уважают. Их боятся. Но над ними не смеются.
— А эти... они специально повесили артефакт полной темноты, — продолжал он, и в его голосе прозвучала застарелая, глубокая обида, — чтобы я, значит, недолго сопротивлялся. Чтобы сломался. Чтобы начал умолять, плакать, целовать им хвосты. Они знают о моем страхе — знают и используют. Мерзкие, расчетливые твари.
Он замолчал, и в темноте повисла тяжелая пауза. Я слышала его неровное и сбивчивое дыхание, и понимала, что ему действительно страшно. Очень страшно. И вся его болтовня — это лишь способ не дать страху захлестнуть его с головой.
— У каждого свои недостатки, — произнесла я, решившись на неожиданную откровенность. — Я вот, например, вообще не уверена, что ты существуешь на самом деле. И что эта темница существует. И что я сама существую. Последние несколько дней — или недель, или месяцев, — были таким безумным калейдоскопом, что я уже не могу отличить реальность от бреда.