— Ты мне абсолютно ничего не должен, — твердо произнесла я, глядя прямо в зеленые глаза Тедеуша. — Я просто выполняла условия договора. Это была сделка, не более того.
— Нет, не говори! — воскликнул Дэррек одновременно с моими последними словами. Он устало прикрыл глаза рукой и тяжело вздохнул, словно знал, что сейчас произойдет.
И он оказался прав.
Лицо рыжего неожиданно начало меняться. С него исчезло все наигранное веселье, вся дурашливость, все балагурство, которые были его обычной маской. Из веселого балагура и болтуна, который только что напевал песенки и подкалывал меня, проступил совсем другой человек — очень серьезный, очень опасный, с той особой, врожденной властностью, которая бывает только у тех, кто привык повелевать с рождения. Его плечи расправились, подбородок поднялся, а зеленые глаза вспыхнули холодным, стальным блеском.
По-моему, я немного поспешила с заявлением.
— Я, Тедеуш Моранари Ромарийский, — произнес он, и его голос зазвучал совершенно иначе — низко, торжественно, с той особой интонацией, какая бывает у жрецов во время ритуалов, — перед лицом богов и предков объявляю, что женщина, стоящая передо мной...
Он запнулся и неожиданно, совершенно по-человечески, спросил:
— Как там тебя?
— Араш, — ответила я, не успев даже подумать.
— Ага, — кивнул он, ничуть не смутившись. — Араш, принимается в род как Курави прямого наследника народа Ромарии!
Он произнес это громко, отчетливо, и его голос эхом разнесся над скалами. Затем, прежде чем я успела хоть что-то предпринять, Тедеуш неизвестно откуда достал острый камень — просто обсидиановый осколок с острыми краями, — и резко, без колебаний, полоснул им себя по запястью. На смуглой коже расцвела алая полоса. Несколько капель крови сорвались с его руки и упали к моим ногам. Но они не достигли камня. Они исчезли в воздухе, растворились, словно их впитала сама реальность.
Одновременно с этим мое правое запястье сильно запекло — так, словно к нему прижали раскаленную монету. Я вскрикнула от неожиданности и тут же отдернула рукав. На коже, прямо вокруг запястья, проступал тонкий, замысловатый, очень красивый орнамент, похожий на переплетенные лозы какого-то незнакомого растения. Он пульсировал алым, постепенно успокаиваясь и впитываясь в кожу, становясь ее частью. Я в недоумении уставилась на новый знак на своем теле. Мало мне было татуировок материнского рода, мало мне было фиолетовых глаз и волос с отливом — теперь еще и это!
— Ну что ты наделала? — недовольно спросил Дэррек.
Я обернулась. Россаш уже не сидел у скалы — он стоял рядом со мной и с тем же недовольным выражением лица разглядывал новый орнамент, обвивший мое запястье. Его пальцы, все еще слегка подрагивающие после долгой слабости, осторожно коснулись моего запястья, разворачивая его к свету.
— Хорошо, что браслет не брачный, — пробормотал он, скорее себе самому, чем мне. Затем, отпустив мою руку, он тяжело вздохнул и кивнул в сторону Тедеуша, который уже вернулся к костру и как ни в чем не бывало спокойно напевал свой незамысловатый мотив, переворачивая вертел с птицей. Словно это не он только что резал себя камнем и проводил какой-то древний ритуал. — Теперь придется идти с ним.
— Куда? — я категорически ничего не понимала. Что вообще происходит? Что это за знак? Что за ритуал? И куда придется идти, и почему?
Дэррек посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его голубых глазах читалась смесь усталости, раздражения и того самого странного, непонятного мне выражения, которое я уже видела раньше.
— В его мир, — ответил он. — В Ромарию. Ты спасла жизнь наследнику престола, а потом отказалась от его долга. Для народа Ромарии это немыслимо. Их кодекс чести не позволяет им оставаться в долгу перед спасителем. Поэтому он провел ритуал привязки — теперь ты Курави, член его рода, и он обязан сопровождать тебя до тех пор, пока не спасет твою жизнь в ответ. Или пока ты не примешь от него какую-нибудь услугу равноценной важности. Впрочем, ты можешь отказаться — и тогда он просто умрет.
— Что?! — я уставилась на него во все глаза.
— Таков закон его народа, — пожал плечами Дэррек. — Если Курави отвергает наследника, тот теряет честь. А потеря чести для ромарийца — хуже смерти. Он должен либо покончить с собой, либо отправиться в изгнание. Но, учитывая, что он наследник престола, изгнание для него невозможно. Остается только одно.