Они действительно хотели с ней поговорить, потому что вытащили с задымленного третьего этажа тела молодой женщины и маленького ребенка, обгоревшие до неузнаваемости. Кем был ребенок, они уже знали; если бы Полли не было на работе, они бы узнали и кто девушка.
Через три месяца после гибели Келтона она снова пошла работать. Одиночество довело ее до полусумасшествия, оно было настолько глубоким и полным, что она даже не осознавала, как сильно страдает. В конце концов она написала домой, сообщив отцу и матери только то, что она в Сан-Франциско, родила мальчика и мальчика с ней больше нет. Подробностей она не выдала бы и под пытками. Возвращаться домой она не собиралась — по крайней мере по собственной воле, — но начала понимать, что, если не восстановить хоть каких-то связей с прошлым, что-то важное у нее внутри начнет медленно отмирать, дюйм за дюймом, как могучее дерево начинает засыхать с отдельных веток, если его надолго лишить воды.
Мать сразу ответила ей, упрашивая вернуться в Касл-Рок… вернуться домой. Она вложила в письмо чек на семьсот долларов. В квартире, где жила Полли после смерти Келтона, было довольно жарко, и она прервала процесс упаковки своего багажа, чтобы выпить воды. В этот момент она вдруг поняла, что она едет домой просто потому, что ее об этом просила — почти умоляла — мать. Она как-то об этом не думала, что в общем-то было большой ошибкой. Но ведь именно ее гордость и нежелание сесть и подумать — а вовсе не жалкий шпенек Дюка Шиэна — ввергли ее во все эти передряги.
Итак, она села на свою узкую одинокую кровать и стала думать. Она думала долго и мучительно. В итоге она порвала чек и написала письмо матери. Письмо было не больше страницы, но чтобы написать его правильно, у нее ушло около четырех часов.
Я хочу вернуться или хотя бы попробовать, но не хочу, чтобы, когда я вернусь, мы стали откапывать старые кости и пытаться их грызть, — писала она. — Я не знаю, возможно ли то, чего я на самом деле хочу: начать новую жизнь на старом месте, — но хочу попытаться. И у меня есть идея: давай какое-то время просто переписываться. Ты и я, я и папа. Я заметила, что на бумаге злиться и обижаться труднее, так что давайте пока так.
Таким образом они переписывались почти полгода, и однажды, в январе 1973-го, мистер и миссис Чалмерс показались на пороге ее квартиры с чемоданами в руках. Они сказали, что поселились в отеле «Марк Хопкинс» и без нее в Касл-Рок не вернутся.
Полли смотрела на них, ощущая целую гамму переживаний: злость за их властное отношение, унылую радость от такой милой и наивной властности, страх услышать вопрос, которого она так тщательно избегала в своих письмах и от которого теперь трудно будет уйти.
Она пообещала поужинать с ними, не более — с другим решением придется пока подождать. Отец сказал, что номер в отеле они сняли всего на одну ночь. Она посоветовала позвонить туда и продлить бронь.
Перед тем как принять окончательное решение, она хотела поговорить с ними как можно дольше — прощупать то, чего она не сумела понять из писем. Но этот вечер оказался единственным, который они провели вместе. Это был последний вечер, когда она видела своего отца здоровым и сильным, и большую часть вечера он ее просто бесил.
Старые аргументы, которых так легко избежать в письмах, проявились еще во время предобеденного бокала вина. Сначала это были редкие бенгальские огни, но по мере того как отец продолжал пить, они превратились в неконтролируемый шквал огня. Он высек искру, сказав, что они оба знают, что Полли поняла свои ошибки и пора зарыть в землю топор войны. Миссис Чалмерс раздула огонь, перейдя на свой прежний спокойный, ласково-урезонивающий тон: «Где твой ребенок, милая? Уж это-то ты нам скажешь? Наверное, ты отдала его куда-то в приют?»
Полли знала эти голоса; знала, что они означают. Голос отца говорил о том, что он хочет восстановить контроль над ситуацией: во что бы то ни стало восстановить контроль. Голос матери свидетельствовал о том, что она проявляет любовь и заботу единственным известным ей способом: требуя информации. Оба голоса, такие знакомые, такие любимые и презираемые, разожгли в ней прежнюю дикую злость.
Они ушли из ресторана, не доев даже первое блюдо, и на следующий день мистер и миссис Чалмерс улетели домой. Одни.
После трехмесячного перерыва переписка нерешительно возобновилась. Первой написала мать — извинялась за тот неудачный вечер. Все «пожалуйста, приезжай» были опущены. Это удивило Полли… и немного встревожило. Ей показалось, что мать окончательно от нее отказывается. В данных обстоятельствах это было глупо и попахивало жалостью к себе, что, впрочем, ничего не меняло.