Алан подошел к старенькому «универсалу», который давным-давно надо было продать, схватил микрофон и нажал кнопку передачи.
— Да, Шейла. Это номер первый. Слышу тебя хорошо. Прием.
— Тебе звонил Генри Пейтон, — сказала Шейла. — Сказал, что-то срочное. Просил связать тебя прямо по рации. Прием.
— Давай, — сказал Алан. Он почувствовал, как его пульс набирает скорость.
— Это может занять пару минут. Прием.
— Отлично. Жду. Номер первый, отбой.
Он облокотился на крыло машины, сжимая в руке микрофон. Ему не терпелось узнать, что же в жизни Генри Пейтона случилось такого срочного.
13
Когда Полли добралась до дому, было уже двадцать минут четвертого, и она чувствовала себя так, словно ее разодрали на две половинки. С одной стороны, она ощущала настоятельную необходимость заняться поручением мистера Гонта (ей не нравилось думать об этом, как о проказе — из Полли Чалмерс вряд ли бы получилась проказница), чтобы поскорее с ним разделаться и окончательно завладеть ацкой. В голове промелькнула фраза, что сделка будет завершена тогда, когда мистер Гонт скажет, что она завершена.
С другой стороны, она ощущала настоятельную необходимость связаться с Аланом, чтобы рассказать ему, что произошло… ну, или хотя бы то, что она могла вспомнить. А она помнила только одно — и то, что она запомнила, наполняло ее стыдом и ужасом, но забыть такое было невозможно, — а именно: мистер Лиланд Гонт ненавидел человека, которого Полли любила, и мистер Гонт готовил что-то — что-то — очень нехорошее. Алан должен знать. Даже если ацка перестанет действовать, он должен знать.
Ты и вправду этого хочешь?
Да — какая-то ее часть именно этого и хотела. Та часть, что боялась мистера Гонта, даже несмотря на то, что Полли не могла вспомнить, чем конкретно вызван этот страх.
Полли, ты хочешь вернуться к прежнему состоянию? Чтобы твои руки опять стали, словно изрешеченные шрапнелью?
Нет… но она не хотела, чтобы пострадал Алан. Не хотела она и того, чтобы планы мистера Гонта в отношении всего города (так ей казалось) осуществились. И ей очень не нравилась перспектива самой поучаствовать в осуществлении этих планов, ехать в заброшенный дом в конце шоссе № 3, чтобы устроить там какой-то подвох, которого она даже не понимала.
Эти противоречивые желания, каждое со своим собственным убедительным голосом, боролись в ней по дороге к дому. Если мистер Гонт как-то ее загипнотизировал (Полли была в этом уверена, когда выходила из магазина, но со временем эта уверенность начала проходить), то гипноз начал уже терять действие (ей действительно так казалось). Впервые в жизни она чувствовала себя настолько беспомощной и неспособной принять решение. Как будто из ее души разом похитили весь запас решительности.
В итоге она решила последовать совету мистера Гонта (хотя уже не могла сформулировать сам совет). Сначала она разберет почту, потом позвонит Алану и расскажет, чего от нее хотел мистер Гонт.
«Если ты это сделаешь, — мрачно заявил внутренний голос, — ацка действительно перестанет действовать. И ты это знаешь».
Да… но ее все равно донимали мысли о том, что правильно, а что нет. Нужно будет позвонить Алану и извиниться за свои резкие слова, а потом рассказать про мистера Гонта. Может быть, стоит даже отдать ему конверт, врученный мистером Гонтом, — тот, который она должна положить в жестянку.
Может быть.
Подумав об этом, Полли почувствовала, что ей стало немного легче. Она вставила ключ в замочную скважину входной двери — в который раз радуясь, как это легко получается, — и повернула его. Почта, как обычно, лежала на ковре у двери. Сегодня на удивление немного. Обычно после выходных с почты привозят целую груду макулатуры. Полли нагнулась и подняла весь ворох бумаг. Программа кабельного телевидения с улыбающимся, невозможно красивым лицом Тома Круза; два каталога одежды, один от «Норчау», другой от «Шарпер Имидж». Еще…
Полли увидела письмо, и ледяной ужас сковал все внутри. Патрисии Чалмерс, город Касл-Рок, из Детского фонда сан-францисского департамента социального обеспечения… с Гири-стрит, 666. Эта контора накрепко врезалась в память Полли за время ее вынужденных визитов туда. Всего три посещения. Три разговора с тремя бюрократами из отдела помощи нуждающимся детям, двое из которых — мужики, смотревшие на нее, как ты смотришь на липкий конфетный фантик, прилипший к твоим лучшим туфлям. Третьим бюрократом оказалась невероятных размеров грузная негритянка, которая знала, как слушать и как смеяться, и именно эта женщина в итоге выдала Полли разрешение на получение материальной помощи. Да, она хорошо помнила Гири-стрит, дом 666, второй этаж. Очень хорошо. Она помнила, как свет из большого окна в конце коридора ложился длинным молочным бликом на линолеумный пол; она помнила раскатистый шум печатных машинок, что доносился из комнат с всегда открытыми дверьми; она помнила кучку мужчин, куривших рядом с заполненной песком урной в дальнем конце коридора, и как они на нее смотрели. И лучше всего она помнила, каково было ей приходить туда в своем лучшем выходном туалете — темный полиэстеровый брючный костюм, белая шелковая блузка, почти прозрачные чулки, туфельки с низкими каблуками, — и ощущать жуткий страх и щемящее одиночество, потому что полумрак на втором этаже дома № 666 на Гири-стрит казался ей местом без души и сердца. В конечном счете ее просьбу удовлетворили, но испытания, которые она при этом прошла… взгляды мужчин, щупавшие ее грудь (они были одеты намного лучше, чем Норвилл в столовой, но в общем-то разница была не особо заметна); губы мужчин, сжимавшиеся в чванливом неодобрении при обсуждении проблемы под названием «Келтон Чалмерс» и подзаборного отпрыска этой шлюшки, этой девчонки по вызову, которая сейчас не похожа на хиппи, но это сейчас, а когда она выйдет отсюда, она тут же снимет шелковую блузку и брючки, не говоря уже о лифчике, и натянет пару узких расклешенных джинсов и подвязанную на животе рубаху, демонстрирующую соски. Их взгляды говорили сами за себя, и, хотя ответы из департамента приходили по почте, Полли сразу поняла, что в ее письме будет отказ. Каждый раз, выходя из этого здания, она плакала, и жгучие слезы прожгли тогда у нее на лице невидимые морщины, не разгладившиеся до сих пор. Слезы и взгляды людей на улице, беззастенчиво таращившихся на нее с тупым любопытством.