Прочитав это страшное письмо в четвертый раз, Полли выпрямилась и направилась в кухню. Она двигалась медленно и грациозно — скорее плыла, чем шла. Сначала ее глаза затуманились смятением и растерянностью, но, когда она сняла трубку и набрала номер полицейского управления, ее взгляд прояснился. Теперь в нем была только злость — злость на грани ненависти.
Ее любовник копался в ее прошлом… эта мысль показалась ей одновременно невероятной и странно, пугающе правдоподобной. За последние несколько месяцев она много раз сравнивала себя и Алана Пангборна и каждый раз чувствовала себя проигравшей. Его слезы — ее фальшивое показное спокойствие, скрывавшее стыд, боль и скрытую дерзкую гордыню. Его честность — ее пусть небольшая, но ложь. Каким святым он казался по сравнению с ней! Каким обескураживающе совершенным! И каким лицемерным казалось ее желание отгородиться от прошлого!
И все это время он разнюхивал, пытаясь выяснить правду о Келтоне Чалмерсе. У нее за спиной.
— Мерзавец, — прошептала она, и костяшки ее руки, сжимавшей трубку, побелели от напряжения.
14
Обычно Лестер Пратт уходил из школы в компании нескольких друзей; они заходили к Хемфиллу, выпивали по стаканчику лимонада, а потом ехали к кому-нибудь домой, чтобы попеть гимны, во что-нибудь поиграть или просто побездельничать. Однако сегодня Лестер вышел из здания один, закинув на спину свой рюкзак (он презирал обычные учительские портфели) и повесив голову. Если бы Алан случайно увидел, как Лестер понуро плетется к стоянке, его поразило бы сходство этого человека с Брайаном Раском.
Три раза за этот день Лестер пытался связаться с Салли, чтобы выяснить, из-за каких грехов вавилонских она на него так взъелась. Последний раз — во время пятой перемены. Он знал, что у Салли занятия в средней школе и она обязательно должна быть на месте, но ему удалось прорваться не дальше Моны Лоулесс, подруги Салли, которая преподавала математику в шестых и седьмых классах.
— Она не может подойти к телефону, — сказала ему Мона, демонстрируя теплоту, сравнимую с брикетом мороженого, пролежавшего три года во льду.
— Но почему? — спросил он, чуть ли не хныча. — Скажи мне, Мона, почему?!
— Я не знаю. — Тон Моны изменился с простого мороженого на словесный эквивалент жидкого азота. — Я знаю только, что она ночевала у Ирен Лютьенс и, похоже, всю ночь проплакала, и она говорит, что не хочет тебя видеть. — И это все по твоей вине, говорил холодный тон Моны, я это знаю, потому что ты — мужик, а все мужики — козлы; это просто один из примеров, подтверждающих правило.
— А я не понимаю, в чем дело! — закричал Лестер. — Хоть это ты ей скажи! Скажи, что я не знаю, из-за чего она на меня так злится! Скажи, что бы это ни было, это просто недоразумение, потому что я правда не знаю, в чем дело!
Последовала долгая пауза. Когда Мона заговорила вновь, ее голос стал чуточку теплее. Несильно, но все-таки чуть получше жидкого азота.
— Ладно, Лестер. Я ей передам.
Теперь он поднял голову, смутно надеясь, что Салли сидит на пассажирском сиденье у него в «мустанге», готовая поцеловаться и помириться, но машина была пуста. Единственным живым человеком поблизости был полудурок Слопи Додд, пытавшийся кататься на своем скейтборде.
Стив Эдвардс нагнал Лестера и шлепнул его по плечу.
— Лес, дружище! Зайдешь ко мне на стаканчик коки? Ребята должны подтянуться. Мы собираемся поговорить об оскорбительной наглости католиков. Сегодня в церкви большое собрание, если ты помнишь, и было бы очень неплохо, если бы вся верующая молодежь выступила единым фронтом, когда дойдет до принятия решений. Я говорил с Доном Хемфиллом, и тот ответил: молодцы, давайте действуйте. — Он посмотрел на Лестера, как будто ожидая подзатыльника.
— Сегодня я не смогу, Стив. Как-нибудь в другой раз.
— Лес, ну как же ты не понимаешь?! Другого раза может и не быть! На этот раз папские прихвостни не шутят!
— Я не смогу прийти, — повторил Лестер. «А если ты не дурак, — говорило его лицо, — то перестанешь меня доставать».
— Да, но… почему?
Потому что я должен выяснить, что так взбесило мою девушку, подумал Лестер. И я это выясню, даже если придется вытрясти из нее правду.
А вслух он сказал:
— У меня дела, Стив. Важные дела. Поверь мне на слово.
— Если это из-за Салли, Лес…
У Лестера угрожающе сверкнули глаза.
— Насчет Салли ты лучше заткнись!
Стив, человек по природе своей мягкий и неагрессивный, которого растормошила возня вокруг «Ночи в казино», пока еще недостаточно раскочегарился для того, чтобы перешагнуть через столь ясно очерченную Лестером Праттом черту. Но сдаваться он тоже не собирался. Без Лестера Пратта собрание «Верующей молодежи» было пустой тратой времени, пусть даже все остальные придут на собрание в полном составе. Поэтому Стив попытался уговорить Лестера: