В самом конце мистер Гонт всегда продавал оружие… и его всегда покупали.
— Спасибо, мистер Варбертон! — говорил мистер Гонт, принимая пятидолларовую бумажку у чернокожего уборщика. Взамен Эдди получил один из автоматических пистолетов, привезенных Тузом из Бостона.
— Спасибо, мисс Милликен! — Он взял у нее десятку и вернул восемь долларов сдачи.
Он брал с них ровно столько, сколько они могли заплатить, — не больше и не меньше. От каждого по способностям, гласил принцип мистера Гонта, не говоря уже о том, что каждому по потребностям, потому что у всех у них были потребности, и он пришел, чтобы дать им то, что им было нужно, заполнить их опустошенность и утолить их боль.
— Рад видеть вас, мистер Эмерсон!
Ох, как же он это любил, просто-напросто обожал вести дела по старинке. А дела шли — лучше не бывает.
2
Алана Пангборна не было в Касл-Роке. Пока репортеры и полиция штата толпились в одном конце Главной улицы, а Лиланд Гонт занимался выносной торговлей в другом, Алан сидел в ординаторской блумеровского корпуса больницы Северного Камберленда в Бриджтоне.
Корпус Блумера был маленьким — всего четырнадцать палат, — но недостаток места с лихвой компенсировался буйством красок. Стены процедурных были выкрашены во все цвета радуги. В ординаторской с потолка свисала люстра, обвешанная качающимися разноцветными птицами.
Алан сидел перед громадной фреской-мозаикой из иллюстраций к стихам Матушки Гусыни. На одном из фрагментов был изображен человек, перегибающийся через стол и протягивающий что-то маленькому мальчику, видимо, деревенскому, вид у которого был одновременно испуганный и восхищенный. Что-то в этом рисунке сильно зацепило Алана, а в голове всплыл обрывок детского стишка:
Руки Алана покрылись гусиной кожей — маленькие бугорки, как капельки холодного пота. Он не понимал, в чем дело, но ничего удивительного в этом не было. Никогда в жизни Алан не был так потрясен, так напуган, так сильно растерян, как сейчас. То, что творилось в Касл-Роке, полностью выходило за рамки его понимания. Сегодня днем все стало предельно ясным: весь город, казалось, слетел с катушек, — но случилось-то это не вдруг, все началось раньше, гораздо раньше. Он не знал, в чем причина, но теперь понял, что Нетти Кобб и Вильма Ержик были только первыми ласточками.
И его очень пугало то, что творилось в городе — что творится там прямо сейчас, пока он сидит тут и думает о Саймоне и Пирожнике.
По коридору, заставленному игрушками, грациозно покачивая бедрами и поскрипывая изящными туфельками, прошла медсестра, мисс Хендри, как было указано на маленькой табличке, приколотой к ее халату. Когда Алан приехал в больницу, в этом коридоре играли, вопя друг на друга и обмениваясь кубиками и игрушечными машинками, с полдюжины ребятишек, некоторые были в гипсе и повязках, некоторые — частично облысевшие. Наверное, из-за химиотерапии, решил Алан. Теперь было время обеда, и они разошлись — кто в кафетерий, кто по палатам.
— Как он? — спросил Алан у мисс Хендри.
— Без изменений. — Она смотрела на шерифа спокойным взглядом, в котором, однако, проскальзывала враждебность. — Спит. Он и должен спать. После такого-то шока.
— Что слышно от родителей?
— Мы позвонили отцу на работу в Южный Париж. Но не застали, он уехал на строительные работы где-то в Нью-Хэмпшире. Оттуда он сразу поедет домой, как я поняла, и, когда он доберется до дому, его проинформируют. Это будет часов в девять, так мне сказали, но заранее точно не скажешь.
— А мать?
— Не знаю, — сказала мисс Хендри. Враждебность в ее взгляде проступила сильнее, но теперь она относилась уже не к Алану. — Я туда не звонила. Знаю только то, что вижу: здесь ее нет. Этот ребенок увидел, как его старший брат совершил самоубийство, и хотя это случилось дома, матери здесь все еще нет. А теперь простите меня, мне надо еще развезти лекарства.
— Да, да, конечно, — пробормотал Алан. Она уже развернулась, чтобы уйти, и тут он вскочил. — Мисс Хендри?
Она обернулась. Ее взгляд был все таким же спокойным, но приподнятые брови выдавали сдерживаемое раздражение.