Он повесил трубку и снова набрал номер Полли. Его желание выяснить с ней отношения, понять, что ее так взбесило, потихоньку угасало. Вместо него в душу вкралось другое чувство, еще менее приятное: смутное предчувствие чего-то очень нехорошего; нарастающая убежденность, что Полли в опасности.
Дзиииинь… Дзиииинь… Дзиииинь… Нет ответа.
Полли, я люблю тебя, и нам надо поговорить. Пожалуйста, возьми трубку. Полли, я люблю тебя, и нам надо поговорить. Пожалуйста, возьми трубку. Полли, я люблю тебя…
Эта мысленная мольба вертелась у него в голове, как заводная игрушка. Он хотел перезвонить Клату и попросить сначала проверить дом Полли, но не смог. Это было бы неправильно: в городе еще могут быть и другие «бомбы», ожидающие своей очереди.
Да, но, Алан… что, если Полли тоже на очереди?
Эта мысль вызвала у него какую-то смутную ассоциацию, но он не успел ее уловить.
Алан медленно повесил трубку, оборвав ожидание на середине гудка.
3
Полли больше не могла сопротивляться. Она перекатилась на бок, дотянулась до телефона… а он замолк на середине звонка.
Ну и ладно, подумала она. Ну и хорошо. Вот только вправду ли хорошо?
Она лежала на кровати, вслушиваясь в шум приближающейся грозы. В спальне было жарко — как в середине июля, — но окна открыть было нельзя: всего неделю назад она попросила Дэйва Филлипса, одного из местных мастеров-плотников, надеть на окна и двери зимние жалюзи. Вернувшись из поездки за город, Полли сняла старые джинсы и майку, аккуратно сложила их на стуле и легла в кровать в одном белье. Ей хотелось немного поспать, а потом принять душ. Но сон все не шел.
Заснуть мешали сирены, но дело было не только в них. Больше всего ее беспокоил Алан — то, что он сделал. Она до сих пор не могла поверить и смириться с таким жестоким предательством всего, во что она верила и чему верила, но факт оставался фактом. Ее мысли то и дело переключались на что-то другое (например, на сирены и на то, что их вой предвещает, наверное, конец света), но потом вновь возвращались к Алану: как он действовал у нее за спиной, как он обманывал и двурушничал. Ощущение было такое, как будто тебе постоянно тычут занозистым концом доски в нежное, потайное место.
Алан, как ты мог? Как ты мог?!
Голос, заговоривший в ответ, удивил Полли. Это был голос тети Эвви, и за его сухой ровной бесстрастностью — кстати, всегда отличавшей старую даму, — она ощутила неугомонную, сильную злость.
Если бы ты ему все рассказала с самого начала, девочка моя, он бы не стал ничего выяснять самостоятельно.
Полли резко приподнялась и села на постели. Этот голос раздражал ее, но хуже всего было то, что это был ее собственный голос. Тетя Эвви умерла много лет назад, и теперь ее собственное подсознание использовало тетю Эвви, как застенчивый чревовещатель использует свою куклу, чтобы пригласить хорошенькую девушку на свидание и…
Прекрати… разве тебе я не говорила, что в этом городе полно призраков? Может быть, это действительно я, моя девочка. Может быть.
Полли испуганно вскрикнула и зажала рот рукой.
А может, и нет. В конце концов не важно кто это. Важно другое, Триша: кто согрешил первым? кто солгал первым? кто умолчал первым? кто бросил первый камень?
— Так нечестно! — закричала Полли в пустую комнату и уставилась на свое перепуганное отражение в зеркале. Она ждала, что голос тети Эвви вернется, и, не дождавшись, медленно легла обратно.
Может быть, она и вправду согрешила первой, если сокрытие правды и пару невинных фраз можно назвать грехом. Но разве это дает Алану право копаться в ее прошлом, как будто она преступница-рецидивистка?! Разве это дает ему право упоминать ее имя в юридической переписке… и собирать на нее досье, или как это у них называется… и… и…
Не обращай внимания, Полли, прошептал знакомый голос. Перестань страдать. Ты не сделала ничего плохого. Ты сделала так, как считала правильным. И потом, ты ведь слышала, какой у него был виноватый голос. Слышала?
— Да! — свирепо пробурчала она в подушку. — Да, я слышала! Как насчет этого, тетя Эвви?
Ответа не было, только слабая, едва ощутимая борьба