— Ленор? — позвал ее муж. Он встревоженно высунулся из окна ванной с бритвенной пеной на лице. — Ленор, что происходит?
— Я застрелила хулигана, — спокойно сказала Ленор, даже не оглянувшись. Она подсунула ногу под безвольную тяжесть тела и слегка его приподняла. Ощущение, когда каблук утонул в обмякшем боку бонсеновской сучки, доставило ей извращенно-садистское наслаждение. — Эта Стефани Бон…
Тело перевернулось. Но это была не Стефани Бонсан. Это была жена помощника шерифа, очень милого и любезного человека.
Она застрелила Мелиссу Клаттербак.
Калава Ленор Поттер резко сменила цвет. Миновав синий, пурпурный и дальше сиреневый, она стала полностью, непроходимо черной.
8
Алан Пангборн смотрел на свои руки, смотрел сквозь них в пустоту, такую густую и черную, что ее можно было только почувствовать, но не увидеть. Ему вдруг пришло в голову, что сегодня, возможно, он потерял Полли, причем не на время — пока не прояснится недопонимание, — а навсегда. А это значит, что впереди у него — около тридцати пяти — сорока лет жизни, лишенной всякого смысла.
Он услышал какой-то шорох и быстро поднял голову. Мисс Хендри. Она заметно нервничала, но, казалось, приняла решение.
— Мальчик зашевелился, — сказала она. — Он еще не проснулся… ему дали успокоительное, и какое-то время он еще будет спать… но он уже зашевелился.
— Правда? — тихо спросил Алан.
Мисс Хендри прикусила губу, но все же продолжила:
— Да. Я бы впустила вас, шериф Пангборн, если бы могла, но я не могу. Правда не могу. Вы должны понимать. Я все прекрасно знаю, у вас большие проблемы в городе, но ребенку всего семь лет…
— Да.
— Сейчас я спущусь в кафе, выпью чашку чаю. Миссис Эванс опаздывает — она всегда опаздывает, — но через пару минут она будет здесь. Если вы зайдете в комнату Шона Раска — он в девятой палате, — когда я уйду, она скорее всего не узнает, что вы вообще здесь. Понимаете?
— Да, — благодарно сказал Алан.
— Обход начнется не раньше восьми, так что если вы будете уже в палате, она вас и не заметит. Но разумеется, если она все-таки вас увидит, вы ей скажете, что я строго следовала больничным правилам и отказала вам в посещении. И вы потихонечку проскользнули внутрь, когда меня не было на месте. Да?
— Да, — сказал Алан. — Можете не сомневаться.
— Уйти вы сможете через запасный выход в дальнем конце коридора. Если, конечно, сначала заглянете к Шону Раску, что я вам соответственно строго-настрого запретила.
Алан вскочил и чмокнул ее в щеку.
Мисс Хендри залилась краской.
— Спасибо, — сказал Алан.
— За что? Я же ничего не сделала. Ну, мне пора пить чай. Пожалуйста, посидите здесь, пока я не уйду.
Алан послушно уселся на стул. Он сидел между Саймоном-простаком и Пирожником, пока двойные двери, ведущие к лифтам, не закрылись за спиной мисс Хендри. Потом он встал и тихонько прошел по ярко расцвеченному коридору, заставленному игрушками и деревянными паззлами, в палату № 9.
9
Шон Раск вовсе не показался Алану сонным. Мальчик вполне проснулся.
Это было педиатрическое отделение, поэтому кровать была маленькой, но малыш все равно в ней потерялся. Его тельце было как маленький холмик под одеялом, так что казалось, будто на подушке лежит одна отрезанная голова. Лицо у Шона было очень бледным. Под глазами — смотревшими на Алана спокойно и без удивления — темнели сиреневые круги. На лбу, как большая запятая, лежал локон темных волос.
Алан взял стул, стоявший у окна, и перенес его к кровати с поднятым предохранительным бортиком. Хотя Шон не то что выпасть из кровати, он даже голову повернуть не мог. Только его глаза следили за Аланом.
— Привет, Шон, — тихо сказал Алан. — Как себя чувствуешь?
— В горле пересохло, — хрипло прошептал Шон.
На столике рядом с кроватью стоял графин и два стакана. Алан налил воды и перегнулся через бортик кровати.
Шон попытался сесть и не смог. Он упал обратно на подушку с тихим жалобным вздохом, поразившим Алана в самое сердце. Ему сразу вспомнился погибший сын. Когда Алан просунул руку под шею Шона, чтобы помочь ему сесть, перед глазами вновь встала та самая сцена: Тодд стоит возле «скаута» в тот злосчастный день и машет Алану рукой, и почему-то в этой картинке из памяти вокруг головы Тодда искрится какой-то далекий, почти перламутровый свет, обрисовывая все его милые черты.