Это был хлопотный и плодотворный день, и, когда мистер Гонт наконец повесил на входной двери табличку ЗАКРЫТО и опустил шторы, он был хотя и усталым, но очень довольным. Дела шли отлично, и шериф Пангборн его не беспокоил и уже вряд ли побеспокоит. Это хорошо. Открытие — это самая приятная часть операции, но она же и самая нервная, а иногда даже рискованная. Конечно, Гонт мог ошибаться насчет Пангборна, но он научился доверять своим чувствам в таких делах, а Пангборн казался ему человеком, от которого было бы лучше всего избавиться… по крайней мере до тех пор, пока он не будет готов диктовать шерифу свои условия. Мистер Гонт предвидел, что следующая неделя будет не менее хлопотной, и до того, как она закончится, следует ожидать уйму сюрпризов.
Уйму.
4
Когда Алан подъехал к дому Полли в четверть шестого, Полли уже ждала его, стоя в дверях. Они поцеловались. Алан обратил внимание, что даже для такого короткого выхода на вечерний холод она натянула перчатки, и нахмурился.
— Перестань, — сказала она. — Сегодня чуть лучше. Курицу привез?
Он предъявил ей белые пакеты в пятнах жира.
— Ваш покорный слуга, госпожа.
Она сделала небольшой реверанс.
— Взаимно.
Она взяла у него пакеты и проводила его на кухню. Он вытянул из-за стола стул, развернул его, уселся верхом и принялся наблюдать, как она снимает перчатки и раскладывает курицу на стеклянном блюде. Он привез все готовое из «Ко-Ко». Название было до отвращения деревенским, но цыплят там готовить умели (если верить Норрису, с дарами моря все обстояло значительно хуже). Единственное неудобство, когда покупаешь навынос, а ехать до дома миль двадцать — все успевает остыть. Но для чего тогда выдумали микроволновки? Алан допускал три области применения для микроволновых печей: подогреть остывший кофе, приготовить попкорн и разогреть еду, купленную в местах типа «Ко-Ко».
— Они правда лучше? — спросил он, когда она запихнула цыплят в печку и нажала соответствующие кнопки. Уточнять, что это за «они», не было необходимости — они оба знали, о чем идет речь.
— Совсем чуть-чуть, — призналась она, — но я уверена, что скоро наступит уже ощутимое улучшение. Я уже чувствую теплое покалывание в ладонях — верный признак, что все должно нормализоваться.
Полли подняла руки. Вначале она болезненно стеснялась своих искривленных, несчастных рук, и эта стеснительность еще оставалась, но Полли давно поняла, что интерес Алана к ее болезни происходит исключительно из-за того, что он ее любит и переживает за ее здоровье. Ему по-прежнему казалось, что ее руки неуклюжие и одеревеневшие, будто на них надеты невидимые перчатки — жесткие, негнущиеся перчатки, сработанные неумелым и нерадивым скорняком, который надел их ей на руки и навечно пришил прямо к запястьям.
— Ты сегодня принимала таблетки?
— Одну рано утром, как встала.
Вообще-то она приняла три таблетки — две утром и одну после обеда, — но боль практически не утихла. Она боялась, что выдает желаемое за действительное и покалывание, о котором только что шла речь, не более чем продукт ее собственного воображения. Полли не любила лгать Алану; она знала, что ложь и любовь — понятия несовместимые. Но она так долго жила одна, что какая-то ее часть до сих пор страшилась этого неослабевающего внимания и заботы. Она верила ему, да — но боялась посвящать его во все.
Он все настойчивее уговаривал ее посетить клинику в Майо, и она понимала, что, если Алан узнает, насколько сильные у нее боли на самом деле, он вообще от нее не отстанет. Она не хотела, чтобы ее проклятые руки стали главной составляющей их любви… и еще ее пугал возможный результат обследования в подобной клинике. С болью еще как-то можно жить, но жить без надежды… не факт.
— Достань из духовки картошку, пожалуйста, — попросила она. — Мне надо позвонить Нетти.
— А что с ней?
— Живот взбунтовался. Она сегодня не приходила. Хочу убедиться, что это не желудочный грипп. Розали говорит, что сейчас эпидемия, а Нетти ужасно боится врачей.
И Алан, знавший Полли Чалмерс гораздо лучше, чем полагала сама Полли, подумал, глядя ей вслед: Кто бы говорил, любимая. Он был полицейским и, даже когда он был не на работе, не мог отключить привычку наблюдать и анализировать; это была привычка, ставшая второй натурой. Тем более что стремление избавиться от этой привычки очень дорого ему стоило. Если бы он был чуть-чуть наблюдательнее в последние месяцы жизни Энни, они с Тоддом, возможно, были бы живы.