— С тобой что-то произошло, шериф, — сказал Гонт. — Что-то такое, из-за чего ты стал опасным. Это даже по лицу видно. Интересно, что это было? Ты что-то сделал или что-то увидел? Или и то и другое?
Он еще долго стоял, всматриваясь в пустынную улицу. Губы кривились в нехорошей усмешке, обнажая неровные, испорченные зубы. Он говорил низким, спокойным голосом человека, который привык беседовать сам с собой:
— Как я понимаю, ты у нас вроде салонного иллюзиониста, мой полицейский друг. Любишь показывать фокусы. Что же, до моего отъезда и я покажу тебе пару фокусов. Уверен, ты удивишься.
Он смял в кулаке визитную карточку Алана. Когда она полностью скрылась у него в руке, из-под пальцев вырвался язычок голубого пламени. Он разжал руку, и в воздух вырвалась слабенькая струйка дыма, не оставив на ладони ни кусочка пепла.
— Трах-тибидох и абракадабра, — улыбнулся Гонт.
10
Миртл Китон уже в третий раз за день подошла к двери мужниного кабинета и напряженно прислушалась. Когда она встала с постели — а было только девять утра, — Дэнфорд уже заперся у себя. Сейчас уже час дня, а он все еще там. Когда она спросила, не хочет ли он пообедать, он крикнул ей, чтобы она не мешала, потому что он занят.
Миртл хотела постучать еще раз… но остановилась и снова прислушалась. Из-за двери доносился какой-то странный шум: что-то трещало, постукивало и жужжало. Это было похоже на те скрипучие звуки, которые издавали мамины часы с кукушкой перед тем, как окончательно сломались.
Она все-таки постучала.
— Дэнфорд?
— Уйди! — Голос был взволнованным, непонятно только, от страха или возбуждения.
— Дэнфорд, у тебя все в порядке?
— Да, черт возьми! Уйди, говорю тебе, и оставь меня в покое! Я скоро выйду!
Жужжание и стрекот. Стрекот и жужжание. Как гвозди в бетономешалке. Миртл стало страшно. Она очень надеялась, что у Дэнфорда не случился нервный срыв. Но вел он себя как-то странно.
— Дэнфорд, давай я схожу в пекарню и куплю пончиков?
— Да! — заорал он. — Да! Да! Купи пончиков! Купи туалетной бумаги! Сделай пластическую операцию! Иди куда хочешь! Делай что хочешь! Только оставь меня в покое!
Миртл пару секунд постояла у двери, собралась постучать еще раз, но потом передумала. Она уже не была уверена, что ей хочется знать, чем занимается Китон в своем кабинете. Она даже не знала, хочется ей или нет, чтобы он вообще открывал эту дверь.
Она обулась и надела теплое осеннее пальто — солнышко еще светило, но уже не грело, — и вышла к машине. Подъехав к «Сельской печи» в конце Главной улицы, она купила полдюжины пончиков: с медовой глазурью для себя, с шоколадом и кокосовым орехом — для Дэнфорда. Она надеялась, что его это развеселит. Ее шоколад всегда приводил в хорошее настроение.
На обратном пути она мельком взглянула на витрину «Нужных вещей». То, что она там увидела, заставило ее вдавить педаль тормоза в пол обеими ногами. Если бы кто-то за ней ехал, багажник бы снес, как пить дать.
В витрине стояла самая красивая кукла, которую она видела в жизни.
Конечно же, шторы опять были подняты, и на двери красовалась табличка:
ОТКРЫТО
Конечно же.
11
Полли Чалмерс провела то субботнее утро самым необычным для нее образом: занимаясь ничегонеделанием. Она просто сидела у окна в своем венском кресле-качалке и рассматривала проезжающие машины и случайных прохожих. Алан позвонил ей перед выездом на дежурство, сказал, что не застал Лиланда Гонта, спросил, все ли у нее в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь. Она ответила, что чувствует себя прекрасно и ей совершенно ничего не нужно. Это было вранье; чувствовала она себя паршиво, и кое-что ей действительно было нужно. Список этих вещей возглавляло лекарство от артрита.
Нет, Полли, что тебе действительно нужно, так это мужество. Та толика мужества, необходимая для того, чтобы прийти к мужчине, которого любишь, и сказать: Алан, я не сказала тебе всей правды о тех годах, что я провела вне Касл-Рока, и я соврала тебе о том, что случилось с моим сыном. Я прошу прощения и хочу рассказать все, как было.
Рассуждать об этом было, конечно, просто. Но когда смотришь любимому человеку в глаза или пытаешься подобрать ключ к собственному сердцу, да так, чтобы оно не разорвалось в клочья, все становится намного труднее.
Боль и ложь, ложь и боль. В последнее время вся ее жизнь, казалось, вращается вокруг этих двух понятий.