Парень сразу заметил: за дверью, в плетенном кресле сидела Николь. На коленях старенький ноутбук, экран которого подсвечивал ее лицо в предрассветный час.
Девушка не заметила, как он встал и подошел к проходу. Ее плечи были подняты, будто она старалась стать меньше, спрятаться от всех. Пальцы крепко сжимали край клавиатуры. А на экране мелькали кадры — тяжелые, грязные. Он сразу понял, что это.
Тим замер на пороге. Внутри него все сжалось, но он заставил себя не подходить ближе, не заглядывать. Он не хотел видеть этого — не потому, что боялся. В этом не было ни малейшей нужды — он знал, что там была правда, и что боль Николь не измеряется тем, сколько он увидел. Не было надобности подтверждать то, что и так было ему известно.
Парень тихо ступил на балкон и обошел ее сбоку, присаживаясь на корточки, так чтобы оказаться на уровне ее лица.
— Николь… — тихо позвал.
Она моргнула, будто вернулась издалека, и посмотрела ему в глаза. Эти прекрасные голубые глаза, которые всегда возвращали ее к дому. К покою.
В ней он больше не видел того всепоглощающего ужаса, когда впервые узнал о случившемся. Да, боль там все еще жила — но к ней примешалась другая энергия. Сдержанная, тяжелая, но сильная.
— Я… больше не боюсь этого как раньше.
Ее голос сиплый, слегка дрогнул, но каждое слово было произнесено отчетливо. Тим кивнул, коснулся ее руки, что продолжала сжимать несчастный пластик. Она позволила себе расслабить пальцы, сплетая свои вместе с его.
***
Еще один день в Сан-Клементе тянулся особенно медленно, словно город и океан не хотели отпускать. Николь и Тим больше не говорили о случившемся. Последний свой день они бродили по городу, сидели на пирсе, ели мороженное и много улыбались — словно стали подростками. Пытались вдохнуть больше спокойствия перед грядущими волнами хаоса, который непременно их настигнет.
Николь сразу рассказала обо всех событиях Тори. Они созвонились по видео связи, на чем настаивала рыжая. Обычно разговорчивая сестра слушала историю очень тихо и ни разу не перебила, уставившись в экран полными слез глазами. Она обрадовалась за младшую, но вместе с тем понимала, что ей пришлось заново пережить, увидя кадры на экране.
— Моя девочка, как бы я хотела быть сейчас рядом с тобой. Хоть я и знаю, что ты сильная и справишься со всем. Теперь можешь все отпустить по-настоящему.
Николь выдохнула, чувствуя, как в груди сжимается и одновременно становится легче. Она слабо улыбнулась Виктории, стирая влагу со щеки
— Мы с Тимом возвращаемся. И вместе решим, что делать со всем дальше.
— Я буду ждать. Обязательно напиши мне, когда будете в городе.
Вечером, когда родители вернулись с работы, они поужинали и вдвоем с Тимом наблюдали, как Марли носился по двору, бесконечно гоняясь за мячом, который ему кидал отец. Пес выглядел по-настоящему счастливым: свободный, окруженный вниманием, которого в Риверсайде у него было мало.
— Думаю, ему будет лучше здесь, — тихо произнесла Николь, опустив голову на плечо парню, — по крайней мере, здесь о нем позаботятся.
— Ты права. Мы пока не знаем, что будет когда вернемся. Нас слишком много всего ждет.
Он провел ладонью по ее руке, переплетая пальцы вместе.
Марли, будто чувствуя, что что-то меняется, подбежал к ним, оставляя мяч в стороне. Николь потянулась к нему, обняла за шею и прижалась щекой к мягкой шерсти.
— Будь послушным, проказник. — зашептала она. — Мы скоро вернемся за тобой. Обещаю.
Она не заметила, как к ним подошел Трэвис. Он молчаливо наблюдал за картиной, понимая, как тяжело было снова отпускать дочь. Марли опустился у его ног, доверчиво смотря снизу вверх. Николь поднялась следом за Тимом и взглянула в глаза отцу.
— Я надеюсь, мы не добавим вам проблем, оставляя его?
Первым заговорил Тим, кивнув на пса. Трэвис качнул головой, слегка улыбнувшись.
— Мы поладили, так что все нормально. Главное, чтобы вы спокойно решили свои вопросы.
Он перевел внимательный и одновременно взволнованный взгляд на Николь. Словно чувствовал, что предстоит пройти его ребенку. Трэвис шагнул ближе и обнял ее, так нежно и по-отечески, что она чувствовала, что в этом объятии можно укрыться от всего мира.