Тим, увлеченный разговором с партнером отца по одну сторону, все же краем глаза постоянно скользил в сторону Николь. Ему нравилось наблюдать за ней в новом окружении. Он заметил, как она сидит рядом с матерью: чуть напряженная осанка, улыбка, но в глазах — доверие. В его груди потеплело. Тим даже поймал себя на том, что улыбается, глядя как они ведут доверительный женский разговор.
Отец хлопнул его легонько по плечу, привлекая внимание к себе. Он заглянул в глаза сыну и одобрительно улыбнулся. Они вместе прошли к столу и сели рядом со своими женщинами.
За столом стоял ровный гул разговоров, то и дело кто-то чокался бокалами, официанты мелькали с блюдами, но для Николь все начало словно растворяться в тумане. Она чувствовала — с ней что-то происходило. Но не могла понять почему.
Вроде бы обычный ужин: улыбки, вежливые ответы на вопросы от Джона, поддержка Анны, доброжелательный смех коллег. Но стоило Тиму коснуться ее руки под столом — случайно, просто поправляя салфетку — как по коже пробежал разряд. Ее дыхание сбилось, а щеки загорелись сильнее вина, которое она даже толком не пила. Она заставляла себя держать ровное выражение лица, кивать в нужные моменты, но внутри все бурлило. Каждое его мимолетное прикосновение пальцами к ее ладони, легкое движение коленом только усиливало жар.
Тим, хоть и продолжал разговор с отцом и его партнером, все чаще бросал короткие взгляды на свою девушку. Он видел, что ее улыбка стала чуть скованной, пальцы нервно теребили край салфетки, а глаза все чаще опускались вниз. И он догадался, что с ней происходит. Но не стал ничего говорить, не хотел смущать ее или привлекать ненужное внимание.
Николь склонилась к нему ближе, будто собиралась что-то уточнить о блюде, и почти беззвучно шепнула:
— Я отойду на минутку.
Ее голос дрогнул, хотя внешне она сохраняла сдержанность. Тим поймал ее взгляд — в нем читалась растерянность, и что-то еще, куда более глубокое. Он не решился сейчас анализировать и едва заметно кивнул, отпуская ее руку.
Девушка аккуратно отодвинула стул, извиняясь перед Анной, и поднялась. Шелковая ткань ее платья мягко колыхалась при каждом движении. Николь шла по залу медленно, стараясь не торопиться, но внутри нее все рвалось на части. Жар опускался из живота вниз, концентрируясь между бедер. Каждый шаг словно усиливал его. Спина покрылась легкой испариной, и короткие прядки волос прилипли к шее. Она чувствовала их, как будто чужие пальцы касались ее.
Тим следил за ее движением краем глаза, не поворачивая головы. Он был по-прежнему в разговоре с отцом, но его внимание было целиком приковано к девушке.
Николь зашла в дамскую комнату быстрым шагом и почти захлопнула дверь. Черная плитка на стенах и полу отражала ее напряженный облик. Она взглянула в свое отражение в зеркале — раскрасневшееся лицо, блеск в глазах, вздымающаяся грудь от частого дыхания. Она оперлась руками в прохладную поверхность раковины и несколько секунд просто смотрела на себя. Казалось, что зеркало выдает ее тайну громче любого крика.
С резким выдохом она включила холодную воду и подставила ладони под струю. Холод обжег кожу, но это именно то, в чем она нуждалась в данный момент. Она плеснула воду на щеки и шею, позволяя каплям стекать по ключицам и в ложбинку между грудью. Николь скинула одну лямку платья, чтобы освободить кожу от жара и приложила холодную руку к ключице, потом к шее.
— Что со мной?
Прошептала, заглядывая в свое лицо.
Раздался стук в дверь. Николь вздрогнула, отлипая от раковины. Ей показалось, что она потеряла счет времени и заняла санузел дольше положенного. На скоро промокнула щеки салфеткой и открыла дверь. Перед ней стоял Тим.
Его рост, широкие плечи и этот спокойный внимательный взгляд словно заполнили собой все пространство узкого коридора.
Она замерла, прижавшись к двери, и впервые за последнюю минуту ей стало не по себе не от жара внутри, а от его взгляда.
— Ты…
Ее голос предательски дрогнул. Девушка попыталась улыбнуться, выдать обычное «все нормально», но взгляд Тима не оставлял ей такой возможности. Он чуть наклонился вперед, опершись рукой о дверной косяк, закрывая тем самым проход. Молчал. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах: он видел, чувствовал и понимал.