Рыжая разрыдалась еще сильнее, уже не сдерживаясь. Тим шагнул вперед и, не задавая вопросов, помог обеим вернуться в квартиру. Он закрыл дверь, а потом осторожно направил девушек к дивану.
— Садись.
Николь потянула сестру на сидение, опускаясь рядом. Она оглядела ее мельком на наличие каких-либо ран или увечий.
— Что произошло?
— Я… я не думала… не знала, что все так выйдет. На столько далеко зайдет…
Голос Тори дрогнул, и она зажала лицо ладонями. Копна рыжих волос упала вперед, закрывая ее. Николь наклонилась ближе, а сердце ее колотилось от тревоги. Парень присел в кресло напротив них, напряженный и с нахмуренными бровями. Он переводил взгляд с одной сестры на другую, пытаясь сопоставить хоть что-то из этого обрывочного потока слов.
— Виктория, прошу, успокойся. Объясни, что случилось?
Тори резко всхлипнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и вдруг выпалила:
— Я беременна.
Слова повисли в воздухе тяжелым гулом. Николь замерла, не сразу осознавая услышанное, а Тим продолжал хмуриться, будто пытаясь убедиться, что не ослышался.
— Что? — тихо прошептала Николь, глядя на сестру широко раскрытыми глазами. — Ты… ты уверена?
— Да! Я сделала десять чертовых тестов, Николь. Десять! И все — положительные… Они там… — она шмыгнула носом и кивнула в сторону ванной.
Виктория снова уткнулась лицом в ладони, дыхание сбивалось, переходя то в плачь, то в смех.
— Я не понимаю, как это могло случиться… Я же всегда думала, что смогу контролировать свою жизнь… Что не повторю ее ошибок…
Николь сглотнула ком в горле, снова обнимая сестру. Она прижала ее к себе, убирая раскинутые по плечам кудри. Девушка бросила взгляд на Тима и качнула головой, давай понять, что потом все объяснит.
Она поняла, что «ее ошибки» — это про мать Тори. Про ту юную, упрямую девушку, которая родила Тори слишком рано и быстро передала заботы о дочери своей сестре, а сама ушла строить личную жизнь. Этот груз всегда давил на рыжую — она клялась, что не допустит того же сценария.
— Я не готова, Ники. Я не хочу… я не знаю, смогу ли… Я боюсь, что все повториться. Что я тоже не справлюсь.
Николь крепче сжала ее плечи, ощущая, как сильно дрожит сестра. У нее внутри все сжалось: смесь жалости, тревоги и странного, почти болезненного понимания — ведь это касалось не только Тори. В ее глазах плескалась паника, но под ней пряталась куда более глубокая боль — та, что уходила корнями в самое детство.
— Майк не знает, так ведь?
Николь спросила мягко, но твердо, уже предполагая какой услышит ответ.
Кузина отшатнулась, словно ее ударило током. Несколько секунд она молчала, глядя в пол, а потом кивнула.
— Нет… он не знает. И я ему не скажу…
— Что?
Тим с Николь воскликнули почти одновременно.
— Но почему? Он должен знать. — девушка мягко взяла ее за руки, стараясь не повышать тон своего голоса.
— Нет, нет, нет… Вы не понимаете! Если он узнает… он уйдет. Как ушел мой отец! — она резко вскочила с места, отходя к окну и стискивая виски руками. — Все повторяется. Абсолютно все. Я не смогу вынести, если Майк отвернется.
В ее глазах и позе застыл ужас и отчаяние, как у загнанного в угол зверька.
Тим сидел и не вмешивался в разговор сестер, но внутри у него все переворачивалось. Он знал Майка не понаслышке. Да, тот иногда казался беззаботным, вечно шутил, любил внимание девушек — у него никогда не было проблем с тем, чтобы увлечь любую. Но Тим зачастую видел то, что не замечали посторонние: для Майка Корветта семья всегда стояла выше всего. Родители, младшая сестра, братья близнецы — он помогал своим родителям, всегда находил время для них всех, всегда возвращался домой, как бы его не мотала жизнь.
Майк мог быть легким на подъем, любвеобильным, но Тим видел, что в отношениях с Викторией он стал другим. Его взгляд менялся, когда он смотрел на свою девушку. Мягче, серьезнее, будто он впервые встретил девушку, с которой хотел быть по-настоящему.
Парень глубоко вдохнул, сдерживая себя, и только когда Николь встретилась с ним взглядом, он тихо добавил, чтобы поддержать ее слова: