Она смотрела на него спокойно. Без злости или холодности. Просто с пониманием, что этот разговор необходим.
Кристофер молчал, глядя в окно, будто пытаясь собрать в кучу свои мысли. Потом снова заговорил:
— Я не знал где тебя искать, — признался он. — Старый номер не отвечал. Спросил у родителей, но в итоге узнал у Тори. Она даже не спросила, кто я. Просто сказала адрес и сбросила. Голос у нее…
— Она не в лучшем состоянии сейчас.
Николь коротко кивнула. Сестра переживала за Майка так, что казалось сама потухает — неудивительно, что Крис почувствовал это.
— Там… в клубе, — он сморгнул, подбирая слова. — Все накрыли. Полиция, обыски. Всех, кто был на месте, взяли. Мне просто… — он выдохнул. — Мне просто повезло, что я ушел раньше. Вся эта история… все, что я увидел по телеку. И там ты. Нини, я подумал, что снова теряю что-то ценное.
Он произнес это без гордости и бравады. Николь смотрела на него и не могла отделаться от странного ощущения параллельной жизни. Вот он — тот самый Крис, с которым они гоняли на велосипедах, спорили из-за музыки, сидели на пирсе и поцеловались первый раз. Но одновременно — человек, чья взрослая жизнь изменилась в одночасье, оказалась далека от ее собственной.
Девушка вздохнула, сложив свои руки на столе.
Если бы он только знал.
Если бы знал, что случилось с ней в Испании.
Если бы знал, что та девочка из Сан-Себастьяна была разбита, уничтожена, и только чудом снова научилась жить.
Он бы перестал смотреть на нее как на символ чего-то чистого из их юности.
— Крис, — наконец сказала она мягко. — Хорошо, что ты пришел. Правда. Все, что происходит сейчас — очень серьезно… и тяжело. Я рада, что ты в порядке, но будь осторожен.
Она замолчала. Тишина между ними напряженно затянулась. Кристофер сидел перед ней — растерянный, уставший, но все еще тот самый мальчишка, с которым они росли бок о бок. И если бы она снова ушла, скрывшись за стеной молчания. Это бы означало, что она окончательно перечеркнула их прошлое.
А она не хотела. Не хотела потерять то немногое, чистое, что осталось от той жизни.
— Крис, я должна тебе сказать… — произнесла она, чувствуя, как в груди поднимается волнение.
Он смотрел внимательно, насторожено. Николь видела в его глазах страх услышать правду.
Ее голос звучал ровно, почти спокойно — так говорят о вещах, из которых давно вытекли слезы. Рассказала об Испании. О той ночи. О том, как все оборвалось — детство, доверие, ощущение безопасности. Как вернулась домой, будто внутри нее была огромная трещина, и боялась, что стоит кому-то приблизиться — он провалиться в нее.
Николь подбирала слова, пока рассказывала. Не было ни дрожи, ни рыданий — только осторожная, выверенная честность, будто она вытаскивала из себя занозы прошлого, не давая кому-то еще пораниться.
Она не вдавалась в мельчайшие подробности, но не уводила тему в сторону. Та ночь. То, что навсегда изменило ее.
Николь раскрывалась ровно на столько, насколько могла — не потому, что не доверяла Крису, а потому что в душевной коробке, где хранилась ее боль, оставалось уже мало пространства для слов. Ее слезы иссякли, теперь в ней жила не истерика, а решимость бороться.
Он слушал молча. И по мере того, как она говорила, его лицо медленно теряло привычную резкость. Он прошел через драки, потерю родителей, подполье, через тугую, жесткую жизнь, где слабость была роскошью. Он — тот, кто мог часами смотреть холодно и ровно, не выдавая эмоций, кто стал почти камнем за последние годы.
Сейчас выглядел так, будто его внутреннюю броню кто-то раскрошил изнутри.
На глаза сами собой набежали слезы. Кристофер даже не сразу понял это — просто почувствовал влагу на щеке, выругался сквозь зубы и грубо смахнул ее ладонью, будто это нечто постыдное.
Но эмоции не слушались.
В его взгляде читалась боль такая же настоящая, как та, что когда-то пережила она.
— Черт… Нини, — выдохнул охрипшим, дрогнувшим голосом. — Я… если бы я тогда знал… Почему ты не сказала? Я думал, это из-за меня, из-за нас. — он прошептал уже тише.