— Если бы не тогда, то в другое время мы бы все равно расстались. Мне кажется, что это было неизбежно. Я не лукавила тогда о своих чувствах… Прости. А не сказала… я не хотела рушить твое мнение о себе. Что, возможно, ты бы думал, что я испорченная. Лучше бы ты думал, что я тварь, которая тебя равнодушно бросила.
— Я бы никогда… — он поддался порыву, коснувшись ее руки пальцами.
Николь кивнула, давая понять, что теперь она уже не такая дурочка. Что сейчас понимает — он бы не думал о ней так.
Кристофер наконец смотрел на нее не как на девчонку из прошлого, не как на девушку, которую любил. А как на человека, которого уважал, берег и, который внезапно оказался куда сильнее, чем он смог вообразить. Он сопоставил все — ее побег, отчужденность, испуг, резкий обрыв детства — и понял.
Почему она не могла остаться. Почему уехала, скрыла, стала другой.
Понял, что ее уход был не бегством от него, а попыткой спасти саму себя.
И от этого понимания ему стало еще тяжелее.
Они вышли из кофейни, и вечерний воздух показался Николь особенно прохладным после тяжелого разговора. Крис шел рядом, но без навязчивости. Между ними тянулась осмысленная тишина, не требующая слов.
Добрались до подъезда почти незаметно, шаг за шагом, словно в каком-то особом замедлении. Николь остановилась у двери и обернулась к нему.
И увидела — не сурового, хмурого мужчину, каким он стал за последние годы. А того самого мальчишку с соседнего дома, с обветренными щеками от морского ветра, солнцем в волосах и смехом, которым когда-то наполнялись их подростковые года. Того, кто дрался за нее, кто таскал в старый парк, кто мечтал о свободе и был уверен, что жизнь — это всегда вперед.
Девушка улыбнулась. Мягко и неожиданно спокойно. И вместе с этой улыбкой внутри нее растворилось то, что цепляло за сердце долгие годы. Боль. Незавершенные вопросы. Старые трещины. Они затянулись — не новыми чувствами, а принятием.
Крис, увидев ее взгляд, тоже чуть улыбнулся — грустно, но так тепло, как человек, который наконец понял, что прошлое не обязано возвращаться, чтобы оставаться дорогим. Он шагнул ближе. Неуверенно, но искренне.
Николь подняла руки. И они обнялись. Коротко, дружески, по-настоящему.
Это было объятие-решение. Объятие-примирение. Объятие, которое ставит точку, а не запятую.
Они отпустили друг друга почти одновременно.
— Береги себя, — тихо сказал он.
— И ты, — ответила она.
Крис сделал шаг назад, к улице, развернулся и ушел, не оглядываясь — но уверенно, ровно, словно стал легче.
Николь смотрела ему вслед несколько секунд, а потом вдохнула глубоко. И почувствовала — сердце наконец полностью принадлежит настоящему.
***
Прошли две тягучие недели. Майк все еще находился без сознания, подключенный к множеству аппаратов. Его грудь равномерно поднималась и опускалась — за счет машины, а не собственного дыхания.
Тори сидела рядом, в синем медицинском костюме, с поджатыми губами и пустым взглядом. Она перевелась в отделение реанимации, почти умоляя руководство, чтобы позволили ей ухаживать за ним. Теперь она приходила каждую смену — и в рабочие часы, и после. Палата пахла лекарствами и стерильностью. Девушка бережно протирала его тело влажным полотенцем, проверяла датчики, словно могла почувствовать его состояние без приборов. Ее движения были уверенными — руки медсестры, но внутри все разрывалось.
Каждый раз, когда она смотрела на его лицо, в памяти вплывал тот вечер — звонок Николь, дрожащий голос, слезы и новости из особняка. Она тогда стояла в коридоре, не веря, что все это происходит реально и с ней.
Серены, больница, кровь на его толстовке, которую отдала хирургическая медсестра.
А потом слова врача: «Он выжил, но состояние тяжелое».
С тех пор она будто дышала через раз.
Тори не плакала. Слезы иссякли еще в тот день. Она держала себя в руках ради ребенка, чтобы не подвергать его стрессу. Просто сидела рядом, держась за его широкую руку и шептала:
— Не оставляй маня, слышишь? Я все тебе расскажу… все скажу, только очнись, Майк…