Она вспомнила тесты, аккуратно сложенные в ящике дома.
Ее страх. Глупое «он уйдет, если узнает». А теперь — он здесь, между жизнью и смертью, и она бы отдала все, лишь бы он просто открыл глаза.
Монитор рядом мигал зеленым и равномерно пищал. И только этот звук не давал ей сойти с ума.
Ко всем мыслям, что кружились в голове Тори — о Майке, о ребенке, о том, как изменилась ее жизнь за последние дни — примешивались тревожные мысли о Николь. Она знала: сестра винит себя во всем, что произошло.
Она не говорила этого прямо, но Рыжая видела по ее глазам, по тому, как она стояла тише, осторожнее в словах, словно боялась дышать громче. Каждый раз, когда речь заходила о случившемся, Николь отводила взгляд и сжимала руки, будто пытаясь удержать в себе боль и вину, рвавшиеся наружу.
Виктория же не могла ей позволить так себя изводить. Она понимала, что произошедшее было цепью случайностей, что работа Майка — рискованная по своей сути, и все могло произойти в любой другой момент. Иногда ей хотелось обнять Николь, как в детстве, и сказать: «Ты не виновата. Все, что случилось, — чужая глупость и жестокость».
Тори уже заканчивала протирать тело Майка, следя, чтобы не пропустить ни одного участка, когда дверь палаты открылась и в нее тихо вошла его мать.
Высокая женщина лет пятидесяти, со светлыми, слегка вьющимися волосами, аккуратно собранными в пучок, она держалась с удивительным достоинством, несмотря не усталость в каждом ее движении.
Четверо детей почти на оставили следа на ее внешности — разве что в глазах поселилась тень хронической тревоги и недосыпа, а губы потеряли мягкость от бесконечных молитв и слез.
Тори подняла глаза и едва заметно улыбнулась ей.
Они уже были знакомы — познакомились в первый день, когда Майка доставили в больницу.
Шарлотта Корветт порывисто обняла девушку, когда та дрожала от шока и не находила себе место. Она не задавала вопросов, не говорила лишних слов. Просто поняла, что эта девушка была не на последнем месте для сына, и молча поддержала ее. Хотя собственное сердце грозило разорваться в клочья.
Она подошла к кровати, проведя пальцами по его руке и тихо спросила:
— Как дела, милая? Есть какие-то новости?
— Все стабильно. Врач говорит — нужно время.
Девушка слегка прокашлялась. Взгляд Шарлотты невольно задержался на ней. Виктория выглядела измотанной: виднеющиеся темные круги под глазами, усталость, смешанная с тревогой, и осунувшееся лицо. Все ее движения были механическими, будто тело само выполняло привычные действия, пока разум блуждал где-то далеко, между страхом и надеждой.
Женщина поднялась, привлекая внимание рыжей. Подошла к ней ближе и коснулась ладонью плеча:
— Виктория, — произнесла она тихо, — тебе нужно немного отдохнуть. Я побуду с ним. Если что-то случится — рядом врачи и дежурные медсестры.
Виктория растерянно моргнула.
— Нет… я не могу. Вдруг…
— Вдруг ничего не случится. — перебила мягко Шарлотта, слегка улыбнувшись. — Он под присмотром. А тебе нужно хоть немного сна. Ты и так каждый день здесь.
В ее голосе чувствовалось не просто участие — забота, та самая материнская, в которой ощущались годы опыта. Женщина не знала, что Тори носит под сердцем ребенка ее сына, но глядя на нее, понимала: внутри та борется не только со страхом, но и с чем-то большим.
— Я просто… не могу уйти, — шепнула она, с трудом сдерживая слезы.
Она нервно теребила край своей хирургички. Дальнейшие слова застряли в горле, будто каждая буква весила тонну.
— Я вам должна кое-что сказать…
Женщина внимательно смотрела на девушку. Взгляд слегка усталый, но добрый — тот самый, что внушает доверие, заставляет перестать притворяться сильной. Она слегка приподняла брови, молча ожидая продолжения.
— Я в положении. Девять недель… — Почти шепотом произнесла Тори, подняв на нее большие карие глаза.
Между ними повисла тишина — плотная, как воздух перед грозой. Девушка почувствовала, как гулко забилось ее сердце, и неосознанно сложила руки в области живота. Она на секунду начала жалеть, что произнесла это вслух именно сейчас. Боялась осуждения, недоверия, холодного отстранения — всего, что однажды уже видела.