Только он.
Только его тепло.
Только оглушающая сладость, разливающаяся внутри.
Николь вцепилась в его волосы, почти зажимая голову между бедер. Тим проник в нее двумя пальцами, добавляя новый приток удовольствия. Её бёдра дрогнули, и он сильнее удержал её, не давая уйти от того, что он ей дарил. Он будто знал её тело лучше, чем она сама. Знал ритм, знал глубину, знал каждую точку, которая заставляла её выгибаться, будто её охватывал жар.
Николь сдалась полностью — без остатка. Громко, отчаянно, не пытаясь сдержать ни единого звука. В тот момент казалось, что в мире действительно нет никого, кроме них двоих —
её дрожащего дыхания, его уверенных движений, и оглушительной, горячей близости,
которая накрывала их и не отпускала.
Он двигал пальцами внутри, кружил языком по клитору, целовал и тяжело дышал, осознавая каким сильным было его возбуждение.
В какой-то момент Николь будто потеряла связь с пространством. Мир сузился до горячих точек под её кожей, до дыхания, которое сорвалось и сбилось, до невесомого дрожания, начинающегося где-то глубоко и стремительно поднимающегося вверх, словно зарождающаяся волна.
Она хваталась пальцами за простыню, будто пытаясь удержаться за реальность, но та ускользала — растворялась в ощущениях, что накрывали всё сильнее, плотнее, горячее. Её спина сама выгнулась навстречу этому накрывшему теплу, голос сорвался на приглушённый стон, такой родившийся, как будто в груди стало тесно от переполняющего наката.
И когда эта внутренняя волна наконец дошла до вершины, Николь словно рассыпалась в свете — дыхание оборвалось, а затем вернулось хрипловато, дрожа. Она дрожала вся, мягко, бессильно, но невероятно живо, словно на мгновение заново родилась в этих звуках, в этом тепле, в этих ощущениях, что прокатились по ней и растворились медленно, слаще, чем она могла ожидать.
Тим смотрел на неё так, будто время на мгновение остановилось. То, как она дрожала, как пыталась поймать воздух, как светилась в полумраке номера — всё это завораживало его до болезненной нежности. Казалось, что он стал свидетелем чего-то сокровенного, сокрытого от всего мира.
Он медленно поднялся, двигаясь вдоль её тела. Его дыхание чуть касалось её кожи — лёгкое, горячее, ласковое, — и каждая такая едва ощутимая точка заставляла Николь заново втягивать воздух.
Когда он оказался напротив её лица, их взгляды встретились. Зрачки Тима были расширены, как будто он всё ещё не до конца верил, что мог довести её до такого. Был в этом взгляде и голод, и восторг, и то безумное обожание, которое он даже не пытался скрывать.
Он наклонился и коснулся её губ. Сначала мягко, медленно, словно проверяя, не исчезнет ли она в его руках. Но, почувствовав её горячее, сбивчивое дыхание, стал целовать глубже, увереннее, словно пытаясь забрать эти дрожащие звуки себе — губами, дыханием, телом.
Её стоны растворялись у него во рту, становясь частью поцелуя. Она тянулась к нему, всё ещё не успев полностью прийти в себя, но уже отвечая ему — теплом, пальцами, скользящими к его шее, и мягким изгибом тела, будто сама просила продолжения.
Тим будто утопал в ней, с упоением ловя каждый её выдох, каждое дрожание, пока их обоих снова затягивала эта волна, медленно и неизбежно.
Он на секунду застыл, будто что-то резко отдёрнуло его мысль в сторону.
Он едва оторвался от её губ, прошептав, почти виновато:
— Чёрт… у меня нет презервативов.
Но закончить он так и не смог.
Николь обняла его крепче, прижимаясь так, будто не хотела отпускать ни на миг. Её дыхание всё ещё было горячим, прерывистым, и слова Тима тонули где-то между её поцелуями.
Её голос прозвучал едва слышно, мягко, но не оставляя ему выбора:
— Потом… разберёмся… ладно?
Она смотрела на него снизу вверх — доверчиво, нежно и одновременно так смело, что сердце Тима сорвалось в бешеный ритм. И он понял: она тоже не хочет, чтобы этот момент растворился в паузе, в поиске, в отдалении.
Хотя где-то на задворках сознания оба понимали — им нужно будет подумать о последствиях. Но не сейчас. Не в эту ночь, когда она была такой… открытой, доверяющей, дрожащей от каждой его ласки. И не он — когда его охватывало желание так сильно, что думал он только о ней.