Он коснулся её лица лбом, пытаясь хоть как-то удержать равновесие между желанием и необходимостью быть ответственным.
— Николь… — прошептал он, с трудом удерживая голос ровным. — Малыш… мне нужно…
Она закачала головой в разные стороны, снова беря его губы в плен. Руки инстинктивно потянулись вниз, освобождая его от ненужных брюк. Ее смелые касания по разгоряченному, пульсирующему в предвкушении члену выбивали всю почву из-под ног.
Она совсем тихо, едва слышно сказала ему:
— Не останавливайся. Не сейчас…
И эти два слова сорвали последние нити самообладания.
Тим спешно помог ей избавиться от остатков одежды. Подался вперёд, будто инстинкт был сильнее сознания, провел головкой по ее мокрым складкам и сам не сдержался от стона. Такой она была манящей и горячей. Он плавно вошел в нее и вздрогнул, осознавая какой она была идеальной. Только для него.
Эта ночь принадлежала только им — без страха, без прошлых теней, без осторожных полутонов. Только страсть, сердце к сердцу, дыхание к дыханию, тело к телу.
И решение «разобраться потом» стало для обоих лишь тихим обещанием на утро, которое растворилось в их поцелуях.
Глава 27
После возвращения из Испании жизнь начала выравниваться, будто рассеялось тяжёлое облако, преследовавшее их слишком долго.
Осень почти догорела — листья в Риверсайде уже лежали золотистыми кучками вдоль дорог, а утренний воздух становился всё более хрустящим и прохладным. Зима подбиралась тихо, настойчиво, напоминая о себе ранними заморозками и короткими серыми днями.
Николь и Тим получили уведомление о дате суда — слушание назначили лишь через месяц.
Стало странно спокойно: впереди было время. И впервые за долгое время — без страха, без срочности, без постоянного напряжения.
Тим погрузился в работу почти с головой.
Но теперь это не превращалось в исчезновение — он неизменно возвращался домой, к ней, и приносил с собой тепло, даже если приходил поздно и уставшим.
Он стал ещё внимательнее. Иногда оставлял ей короткие записки на кухонной стойке — пару слов, но от них Николь расплывалась в улыбке. Иногда приходил с её любимым кофе, несмотря на холод и ранний утренний час. Иногда просто обнимал, будто напоминая, что она — его укрытие от всего мира.
Самый обычный вечер мог превратиться в маленький праздник: плед, горячий чай, старый фильм и его ладонь, тихо лежащая на её колене.
Николь всё больше училась жить настоящим — не убегать, не прятаться, не ждать ударов судьбы. Она писала статьи для своего сайта, отвечала девушкам, которые продолжали ей писать.
Её голос становился увереннее. Она сама — сильнее.
Иногда, когда она работала за ноутбуком, Тим подходил сзади, наклонялся и целовал её в плечо — просто чтобы напомнить, что рядом.
И это было удивительно: их жизнь постепенно становилась такой, какой Николь когда-то боялась даже мечтать — спокойной, тёплой, честной.
Суд был впереди.
Когда Николь и Тим наконец вернулись в Риверсайд, они почти сразу забрали Марли у её родителей. Золотистый ретривер едва не сбил Николь с ног от счастья — прыгал, вился, стонал от радости, будто боялся, что она исчезнет снова.
Марли, кажется, решил компенсировать им все недели разлуки разом:
таскал носки Тима, требовал бесконечные объятия, а ночами старательно пытался занять половину кровати. Квартира стала ещё громче, ярче и теплее. Смех звучал чаще. А утренние прогулки втроём по холодным улицам стали их маленьким ежедневным ритуалом.
Рассел несколько раз выходил на связь с Тимом. Тихие разговоры поздними вечерами, когда Николь уже готовила чай или кормила Марли, стали чем-то вроде привычки.
Однажды вечером Тим устало бросил телефон на диван и вздохнул — с таким облегчением, что Николь сразу насторожилась.
— Что сказал Рассел? — она присела рядом, устроив голову ему на плечо.
— Что слушание по его делу в очередной раз откладывают, — он провёл рукой по её плечу, лениво, успокаивающе. — Бюрократия, адвокаты, занятость судей. Короче… всё тянется.