В его голосе не было прежней злости или тревоги. Было что-то вроде принятия — спокойного, устоявшегося.
— Но это же хорошо? — осторожно спросила Николь.
— Это… нейтрально, — Тим усмехнулся. — Главное, что у него есть время. Тебя не тревожат. И жизнь… вроде как приходит в норму.
Он сказал это и обнял её чуть ближе, как будто подтверждая свои слова прикосновением.
И правда — казалось, будто всё наконец выстраивается: их дом, их отношения, их спокойствие. Будни стали похожи на нормальную, почти семейную жизнь: Марли, который будил их по утрам; Николь, пишущая статьи за кухонным столом; Тим, возвращающийся вечером с работы с лёгкой усталостью и привычным поцелуем; их разговоры, смех, тёплые объятия.
Николь словно ощутила, как внутри неё начинает просыпаться то самое тихое, тягучее вдохновение, которое она не чувствовала уже много месяцев. Тревога утихала, жизнь стабилизировалась, а вместе с этим возвращалась и её настоящая страсть — искусство.
Каждый день она всё чаще тянулась к своим карандашам, к акварели, к старому блокноту, который пережил с ней всё. Листы были испачканы краской, края стёрлись, а страницы хранили истории — немного детские, немного грустные, немного счастливые.
Теперь в нём появлялись новые.
Она снова начала рисовать.
Иногда — на кухонном столе, пока Тим готовил завтрак. Иногда — на полу гостиной, когда Марли, растянувшись вдоль её ног, тихо посапывал. Иногда — в парке, на лавочке, где солнечные блики ложились на её блокнот, делая страницы будто золотистыми.
Тим иногда незаметно подглядывал через плечо, когда она выводила тонкие линии.
— Ты волшебница, — сказал он однажды, проводя пальцами по её волосам, собранным в небрежный пучок.
— Я просто рисую, — смущённо улыбалась Николь.
— Нет. Ты видишь мир так, как другие не умеют. И заставляешь меня видеть тоже.
Она вспыхивала щеками каждый раз.
Осень в Риверсайде была тёплой, мягкой. Николь могла сидеть на веранде с блокнотом, рисуя Марли, который лежал мордой на лапах, щурясь на солнце. Или рисовать Тима, когда он не видел — такие быстрые, почти украденные зарисовки. Иногда она ловила его профиль, когда он был сосредоточен на работе, и ей казалось, что она могла бы смотреть на него и рисовать всегда.
Но впервые за долгое время она не просто рисовала. Она думала о будущем.
Правильном.
Своём.
Она всё чаще открывала сайт Калифорнийского университета в Риверсайде. Читала про факультет искусств. Изучала, какие нужны вступительные экзамены. Какие портфолио принимают. Какие курсы нужно пройти заранее.
Она выписывала всё это в отдельный блокнот — аккуратно, как план своего будущего. Николь ещё не поступила. Но впервые позволила себе мечтать серьёзно.
Однажды вечером, когда Тим готовил что-то на плите, а она сидела на столешнице рядом, Николь тихо сказала:
— Знаешь… я подумала… возможно, мне стоит попробовать учиться искусству. В университете.
Он сразу обернулся.
— Стоит попробовать? Николь, ты должна это сделать.
Она смущённо опустила глаза.
— Там нужно сдавать экзамены. И собрать портфолио. Я смотрела — требования большие… нужно будет много работать.
Тим подошёл ближе, встал между её колен, обнял за талию.
— И что? — прошептал он. — Ты и есть большой талант.
Она фыркнула и толкнула его плечом.
— Я серьёзно, Тим.
— А я тоже. — Он склонился, коснулся её лба. — Ты создана для этого. Я видел, как ты рисуешь. Каждая твоя работа — это жизнь. Ты просто боишься в это поверить.
Николь медленно выдохнула, чувствуя, как в груди что-то становится светлее.
— Я хочу попробовать, — наконец сказала она. — Правда хочу.
— Тогда попробуй, — улыбнулся Тим. — А я буду рядом, со всем разберёмся. Хочешь — буду тебя гонять, как строгий тренер.
Она рассмеялась.
— С тобой я могу всё. Даже экзамены пережить.
— Вот именно, — он подмигнул, поцеловал её нос и обернулся к плите. — Только предупреди, если вдруг порисуешь меня снова. Я должен выглядеть потрясающе.