Она открыла блокнот и сделала вид, что задумчиво его оглядывает.
— Хм… тут всё зависит от модели.
— Ах вот как? — Тим приподнял бровь. — Значит, придётся заставить тебя менять мнение.
Он прижал её к себе, поцеловал — медленно, с улыбкой.
Через несколько дней после разговора с Тимом Николь наконец решилась поделиться своим планом с родителями. Мысли о том, что она хотела бы посвятить своё будущее искусству, не покидали её, и в какой-то момент она поняла, что больше не может держать это в себе. Она долго ходила по комнате, перебирала карандаши, листала свой блокнот, прежде чем позвонить домой.
Разговор оказался тяжелее, чем она ожидала. Первые минуты родители молчали, слушая её сбивчивые объяснения — почему она хочет учиться рисованию, что давно чувствует в этом своё настоящее, что вдохновляет её и что она больше не хочет выбирать путь, который кажется правильным лишь с чьей-то точки зрения.
Но вместо разочарования, которого она так боялась, Николь услышала от них то, чего давно не хватало — принятие. Они внимательно выслушали её, и напряжение, которое висело между ними многие годы, словно растворилось. Мать наконец призналась, что всегда видела в дочери эту тягу к искусству и боялась лишь, что её выбор окажется слишком неустойчивым. Отец, обычно строгий и сдержанный, неожиданно ясно дал понять, что для него всегда было важнее её счастье, чем профессия.
Впервые за долгое время Николь почувствовала, что они стали ближе. Что между ними больше нет стены. Родители поддержали её решение искать информацию об университете, готовиться к экзаменам и строить своё будущее так, как ей самой хочется. Отец попросил делиться новыми рисунками, а мать пообещала помощь в подготовке, если она понадобится.
Когда звонок закончился, Николь долго сидела с телефоном в руках, ощущая, как какая-то давняя тяжесть наконец спала с плеч. Теперь у неё было чувство, что всё действительно начинает становиться на свои места. Что она идёт туда, куда давно хотела — и что её наконец слышат.
Тим, заглянувший в комнату несколькими минутами позже, понял всё без слов, увидев выражение её лица. Николь будто расцвела — спокойная, уверенная, чуть смущённая, но какая-то необыкновенно счастливая. Она знала: впервые за много лет родители не просто соглашались с её выбором — они были готовы поддержать её в нём.
И впервые за долгое время она сама позволила себе почувствовать, что достойна этого.
***
Спустя пару дней Николь и Тори наконец нашли время встретиться. Тори буквально вырвалась из своего хаоса — работа, дежурства, уход за Майком, экзамены в медуниверситете. Николь уже давно переживала, как сестра вообще держится на ногах, и каждый раз ловила себя на том, что невольно поглядывает на её живот, где под сердцем рос маленький ребёнок уже два месяца.
Они встретились всё в том же небольшом кафе рядом с больницей. Тори вошла внутрь устало, но бодро, как всегда, натянув на лицо привычную «я нормальная, честно» улыбку.
— Ты выглядишь так, будто три недели подряд гоняешься за неуловимым пациентом, — тихо заметила Николь, когда сестра опустилась на стул.
Тори фыркнула и отмахнулась:
— Всего-то двое суток без нормального сна, чего ты хотела? Я держусь. Я вообще восхитительная. Я — мед-сестра-беременная-терминатор.
Николь изобразила строгий взгляд:
— Терминатор не вынашивает детей, если что.
— Ну тогда я новая улучшенная версия, — устало улыбнулась Тори, подзывая официанта. — Добавь в список: «могла бы сдать экзамены даже во сне». Или умереть прямо на них, но надеюсь, что первый вариант.
Обе улыбнулись, хотя Николь не отпускало беспокойство.
— Тори… ты слишком изматываешь себя. Ты должна хотя бы немного отдыхать. Ты же не одна.
Виктория посмотрела на неё долгим взглядом, который был намного взрослее её привычной резкости.
— Я знаю. Поверь, я знаю. Но… — она замолчала, сцепив пальцы. — Майк всё ещё в коме. Каждый раз, когда я смотрю на него… мне кажется, что если уйду хоть на секунду, что-то может случиться. Глупо, да?
— Нет, — мягко ответила Николь. — Совсем не глупо.