Но для Тори этого было достаточно.
Она подняла руку ко рту, сдерживая рыдание, которое подступило слишком резко.
И Николь впервые увидела — её несгибаемая, уставшая, сильная сестра… просто сломалась от счастья.
Тори сделала первый шаг к кровати, как будто её саму потянуло к Майку невидимой нитью. Она уже собиралась кинуться к нему, прижаться, убедиться, что он — настоящий, тёплый, живой…
Но он вдруг чуть наклонил голову, всматриваясь в неё так, будто видел впервые. И с лёгкой, едва заметной ухмылкой выдал:
— Все медсестры в вашей больнице такие красавицы?
Тори застыла, как будто тормоза прошлись по всем четырем колёсам сразу. Её улыбка исчезла мгновенно. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — не мигая. Лицо Майка оставалось абсолютно искренним, открытым… и незнакомым.
Он не узнавал её.
Холод в груди Тори расползся слишком быстро. Но Майк не остановился — он добил её окончательно, чуть приподняв бровь:
— А тебя как зовут, милашка?
В палате повисла мёртвая тишина.
Миссис Корветт выдохнула что-то неслышное, доктор покосился на монитор, как будто надеялся, что там найдётся объяснение происходящему. Николь прикрыла рот рукой, не веря своим ушам.
И именно в этот момент в дверях появился Тим. Он подошёл тихо, почти бесшумно, но застыл на месте, услышав последние слова. Его выражение было смесью шока и желания рассмеяться от абсурда — но он держался.
Взгляд Майка скользнул по Тори вниз и обратно — оценивающе, беспечно, так, как он смотрел на симпатичных девушек в первый день их знакомства, когда ещё не понимал, что на самом деле чувствует.
Тори сделала полшага назад, будто удар пришёлся прямо в грудь. На её лице появилось выражение, которое Николь не видела никогда: растерянность, боль и неверие одновременно.
Она прошептала едва слышно:
— Майк… это я.
Но он продолжал улыбаться — мягко, почти по-детски, совершенно не подозревая, что произнёс только что.
И от этого было ещё хуже.
Эпилог
Коридор суда казался слишком длинным и слишком светлым — белые стены, блёклые лампы, приглушённый шум перемещающихся людей. Николь стояла у самого окна, обхватив руками свои локти, будто собирая себя воедино. Сегодня был день, к которому она долго шла — и которого тайно боялась.
Перед её глазами — около двенадцати девушек. Каждая со своими шрамами, переживаниями, своей жизнью. Но было то, что объединяло всех: они оказались жертвами Савио Синса. Николь смотрела на них и не могла не заметить сходства. Одни черты, похожие взгляды, возраст, манера одеваться — словно он подбирал их по одному и тому же образу.
И внезапно её кольнуло: она была одной из них. Но теперь — часть того, что может изменить всю картину.
Слева — Тим. Его ладонь накрыла её руку, пальцы крепко переплелись с её, будто он боялся, что она исчезнет или ускользнёт, если он разожмёт пальцы хоть на секунду. Он не сказал ни слова — ему и не нужно было. Его молчаливое присутствие давало ей больше уверенности, чем любые речи.
Справа — родители. Лорэна, взволнованная, пытающаяся держаться, но пальцы всё равно дрожат на ремешке сумочки. Трэвис — мрачный, напряжённый, как человек, который готов защищать дочь от всего мира. Их взгляды постоянно возвращались к Николь: проверяют, рядом ли она, справляется ли она.
И Николь чувствовала — она не одна. Никогда больше не одна.
Она вдохнула глубже, ощутив запах дешёвого кофе из автомата и непривычный привкус официальных помещений. Сердце колотилось, но не от страха — от того, насколько важным было всё происходящее.
Девушки по очереди поглядывали на неё. Некоторые — с благодарностью, другие — с надеждой, третьи — просто узнавая её. Ведь именно её видео, её признание и её смелость стали тем первым камнем, с которого начался лавинообразный обвал правды.
Она увидела среди них знакомый взгляд — девочка, которая когда-то написала ей письмо. И та чуть улыбнулась, робко, будто спрашивая разрешения быть благодарной.
Николь кивнула ей — мягко и поддерживающе.
Тим слегка наклонился к ней, едва заметно коснувшись носом её виска — жест, которым он словно говорил: ты справишься… я здесь… всегда.