Но сказать это вслух Тори или Тиму — одно. А им? Ее родителям?
Николь множество раз прокручивала этот тяжелый разговор у себя в голове. Репетировала и заучивала фразы. Но они всегда застревали в горле. Как сказать: «Пап, мам, тогда, когда вы думали, что я отправляю все в пекло — я просто пыталась выжить»? Или: «Меня сломали, и мне понадобилось столько времени, чтобы начать собирать себя обратно»?
А что, если они не выдержат? Но жить дальше, делая вид, что этого не было, она больше не могла. Ей нужно сказать, чтобы отпустить. Чтобы быть собой по-настоящему. Она перестанет бояться, пусть даже если они не смогут принять. Даже если потом будет тишина.
Николь вздрогнула, когда сзади к ней подошел Тим.
— Ты уже минут пятнадцать складываешь одну футболку. О чем задумалась?
Он нежно обнял ее, утыкаясь подбородком в плечо. Девушка вздохнула, наконец запихнула футболку в сумку и повернулась к нему. Молча посмотрела в глаза.
— Ты переживаешь о родителях?
Она моргнула в ответ и взялась за следующую вещь.
— Не хочешь говорить об этом?
— Не очень.
— Хорошо. Можем помолчать вместе.
Она немного улыбнулась, склонив голову и продолжила убирать свои вещи. Тим наслаждался уединением с ней, но не мог откинуть мысли об ее тревоге. Он оказывал молчаливую поддержку, надеясь, что это не окажется затишьем перед бурей.
До родного города девушек было добираться около полутора часа. Выезжая из Риверсайда в предзакатный час, они постепенно оставили город позади, погружаясь в мягкие тени уходящего дня. Уже через полчаса бетонные здания и серые улицы сменились холмами, пальмами и золотистыми всплесками солнечного света, проникающие сквозь стекла автомобиля.
Николь сидела на переднем пассажирском сидении и смотрела в окно на пролетающие пальмы, огни заправок и силуэты холмов. Музыка звучала на фоне, но она ее почти не слышала, поглощенная мыслями только об одном: предстоящей встрече с родителями.
Сердце билось быстрее, но не от страха, а то неопределенности и тревоги. Что они скажут? Как посмотрят? Как начать разговор, если между ними столько молчания?
Тим постукивал по рулю в такт музыки, Виктория на заднем сидении уже подружилась с Марли и иногда рассказывала парню какие-то истории из их детства.
С каждой милей воздух становился все свежее, влажнее, а в окно врывались первые нотки соленого бриза. Где-то в далеке виднелся океан.
Любовь Николь к океану началась не вдруг — она родилась в шуме прибоя, в соленом воздухе, в первых криках чаек над песком. Эти воспоминания — будто кинолента, хранящее свет ее детства.
Она была совсем маленькой, когда впервые увидела большую воду. Отец держал ее на руках, показывая сверкающую даль.
— Смотри, малышка, это океан. Он даже говорит с нами, если внимательно слушать.
Она вспоминала, как волны мягко катились к берегу и отступали, будто дышали. Песок прилипал к ногам, солнце жгло плечи, а мама мазала ее лицо защитным кремом со смехом.
Вечерами они собирали ракушки. Тори бегала впереди, увлеченно восклицая, а Николь тише шла рядом с папой, задавая сотни вопросов: «А почему волны не устают? А где спят медузы?»
Океан стал первым местом, где ей было по-настоящему спокойно и интересно. Когда девушка росла, он стал ее фоном лета и свободы. Друзья, громкая музыка, мокрые волосы, жара и смех. Они строили шаткие крепости из песка, устраивали заплывы на спор, ели пиццу сидя на пляжных полотенцах и ныряли с пирса.
И Кристофер. Сначала худощавый мальчишка, которой подбежал познакомиться с детьми с дома напротив. Затем ее лучший друг, с которым они вместе росли и познавали мир. И в конечном итоге несложившаяся любовь, к которой они оказались не готовы. Они были слишком юны, чтобы удержать что-то такое важное. Слишком близкими, чтобы стать «просто парой». Она побоялась испортить то, что у них сложилось изначально.
Тогда Николь почувствовала, что теряет друга, даже сильнее, чем парня. Крис был первой попыткой любить. И он же — навсегда остался ее лучшим другом, которого она однажды потеряла, влюбившись.