— Кто это был?
— Пап…
— Ты не знаешь?
Он подошел и сел перед ней на корточки. Заглянул дочери в лицо и качнул головой, понимая всю свою вину перед ней. Николь покачала головой, решив, что подробности всей ситуации она обязательно расскажет потом, когда Рассел отдаст ей все доказательства.
— Я… — он запнулся на полу слове и судорожно выдохнул. — прости. За то, что не понял… не защитил.
— Ты не мог знать.
Она взяла его за руку и потянула, что он сел на соседний стул.
— Но ты моя дочь. Я должен был почувствовать.
После они долго молчали, каждый со своей болью на душе. Но это было не то молчание, которое пугает. Это было пространство, где можно быть уязвимым. Где, наконец, можно не держаться.
Когда они вошли в дом, Тим с Викторией сидели на кухне. Парень взволнованно посмотрел на Николь и встал с места. Слегка сжал ее руку. Без слов. Он знал — сейчас идет исцеление между дочерью и родителями. Медленное и честное. С болью, но и новой близостью, которую раньше они не сумели создать.
Николь толкнула дверь в свою комнату, та открылась с легким скрипом — как будто дом тоже выдохнул, узнав ее. Она стояла на пороге своей подростковой комнаты впервые за четыре года. Тим молча остановился за ее спиной. Марли, не церемонясь, обогнул их и забрался на новую кровать.
Комната встретила их запахом старой акриловой краски, морского воздуха и чего-то очень личного, что не исчезло за годы. Комната словно застыла во времени, сохранив все, что было дорогу ее сердцу. Родители ничего не трогали, дожидаясь хозяйку.
Светло-голубые стены, будто впитавшие в себя небо, были усыпаны картинами и зарисовками. Некоторые в рамках, другие — прямо на бумаге, приклеенные кнопками и скотчем. Одна из стен выделялась особенно: она была покрыта ручной росписью. Николь сама раскрашивала ее поздними вечерами, сидя на полу в старой футболке и с красками. Это был большой абстрактный пейзаж: океан в смешанных техниках, с мазками акрила и акварельными разводами, на фоне высокое небо, в котором плывут серебристые облака. Маленькая фигура девушки с распущенными волосами, сидящей на причале, будто наблюдающая за всем миром. Это была она.
— Вау.
— тихо произнес голос за спиной.
Николь обернулась на Тима и слегка улыбнулась.
— Это совсем не то, что я себе представлял. Это… как будто про тебя больше, чем ты сама рассказываешь.
— Здесь было мое все. Надежды, страхи, сны. Я мечтала творить и создавать, стать настоящей художницей. Ну или хотя бы понять, кто я есть.
Кровать стояла напротив окна. Широкая, но низкая, с деревянным изголовьем, обмотанным гирляндой из маленьких лампочек — когда-то они горели по ночам, создавая почти сказочное свечение. На постели выцветшее голубое покрывало в узкий белый узор, куча подушек разных размеров.
Напротив, у окна стояло ее рабочее место, с видом на балкон. А дальше океан. Деревяный стол, исписанный, испачканный краской, с выбоинами и потертостями — ни одна из них не была случайной. Над ним висела пробковая доска, утыканная булавками, рисунками и открытками. Один угол занимали фотографии — детство, пляж, друзья, и одна старая полароидная с Крисом, на которой они смеются, измазанные красками.
Тим не на долго задержал свой взгляд на этой фотографии. Он заметил ее почти случайно. На нем — Николь и незнакомый ему парень. Подростки, смеются так открыто, как будто ничего в мире больше не существует. У девушки в глазах свет, который он только недавно начал узнавать. Он замер, чувствуя, как будто увидел ту часть ее, которая жила до него. Он не знал о Кристофере, и увидеть их вместе, юными, безмятежными — было чем-то другим.
Руки парня лежали на ее плече близко, свободно и по-домашнему. Тим слегка напрягся. Внутри что-то дрогнуло, как бывает, когда наталкиваешься на страницу чужой, важной истории — той, что никто еще не рассказывал.
— Это кто?
Николь обернулась на его голос, посмотрела на фотографию и все поняла. Подошла ближе, сняла снимок с доски.
— Это Кристофер. — она выдохнула, разглядывая фото и опускаясь на кровать. — Он был моим лучшим другом. Почти все детство. А потом ненадолго — больше, чем другом.