— Нет. Почему она такая острая?
— Ее добывают из коры дерева Бай, и это любимый напиток всех въерхов.
— У вас очень-очень специфический вкус.
Я смеюсь, а Мэйс порывается уйти.
— Эй, мы не закончили, — напоминаю я.
— Я не имею права говорить на личные темы.
— Вообще-то имеешь, если я этого захочу. Это указано в пункте восемнадцать и три. О тебе мы говорить не можем, значит поговорим обо мне.
Ее плечи напрягаются, и я спешу добавить:
— Для начала, я не знал, что ты не любишь «Лаву», Мэйс. И я здесь из-за тебя.
Вирна наконец-то смотрит прямо на меня, и в синих глазах плещется целый океан чувств. Хотел бы я знать, что она сейчас думает.
— Я хотел вернуть тебе эту работу, — продолжаю я. — Потому что из-за меня тебя уволили, но ты уверена, что хочешь работать здесь?
Я морщусь и обвожу взглядом ложу.
— Сюда тебя может пригласить любой.
Я читал правила: они не позволяют прикасаться к официанткам, но им вовсе необязательно к ней прикасаться, достаточно того, что они могут прикасаться к себе. Извращенцев полно даже среди въерхов, а Мэйс очень симпатичная. Особенно в этой одежде, с такой прической и яркой помадой на губах.
— Может, тебе найти более подходящую работу? Поспокойнее, с тем же уровнем оплаты. Мне ничего не стоит дать тебе хорошую рекомендацию.
— Нет. — Она отвечает тихо, но твердо.
Сила подрагивает в пальцах, готовая вырваться в любой момент, и только едх знает, чего мне стоит загнать ее обратно под кожу. Приходится напоминать себе, что Вирна ко всему и ко всем относится враждебно, чтобы снова не вспылить.
— Значит, тебе здесь правда нравится?
Девушка сжимает кулаки, но тут же их расслабляет и прикрывает глаза. И упрямо молчит.
М-да, с ней просто невозможно разговаривать!
— Мэйс, я потратил на тебя больше, чем когда-либо тратил на любую из своих подружек. Нам нужно поговорить, а ты не можешь просто взять и ответить на простые вопросы?
— Хватит! — резко отвечает она, и добавляет уже немного мягче: — Пожалуйста.
— Хватит — что?
— Не стоит делать вид, что нас что-то связывает.
— Разве нет?
— Ничего, кроме совместной практики по подводной зоологии.
— А то, что я тебя спас?
Вирна выпрямляется и снова смотрит мне в глаза.
— Ты пришел сюда специально? Хочешь, чтобы меня снова уволили? Для тебя это шутки?
Шутки?!
Это не шутки отправляться в «Бабочку», пока моя сила нестабильна. Пока за мной хвостом таскается подчиненный Шадара.
— Если бы я шутил, меня бы здесь не было, синеглазка.
— Тогда уходи. Потому что мне нужна эта работа.
— Именно эта? — переспрашиваю я. — Почему?
Мэйс сжимает губы в тонкую линию и поднимается. По глазам вижу, что теперь ей хочется стукнуть подносом себя.
— Принести еще «Лавы»? — интересуется она, возвращаясь к образу официантки.
— Хватит и этого, — бросаю я и подхватываю новую банку. Но она выскальзывает из моих пальцев.
Перед глазами знакомо темнеет, а в ушах будто нарастает гул океанских волн. Я заваливаюсь на диван, чувствуя, как силы безвозвратно утекают.
Хидрец!
Вместе со слабостью накатывает паника.
Никто не должен знать.
Никто.
Эта мысль бьется в моей голове. И только перепутанное лицо Вирны, склонившейся надо мной, заставляет вынырнуть из этого водоворота. Она отшатывается, как тогда, на берегу, а я выталкиваю из себя слова:
— Мэйс… Никого не зови… Не надо.
Мой голос больше напоминает скрип песка под ботинками, но надеюсь, она меня слышит.
— К’ярд! Что с тобой? Нужна помощь?
— Нет, — шепчу я, и от бессилия хочется рычать. — Никто не должен… узнать.
— Ты уверен?
- Да.
— Хочешь воды?
— Нет. Мне просто нужно отлежаться.
Вирна не двигается и никого не зовет. Она просто сидит рядом, неотрывно глядя на меня. Когда синеглазка так близко, она кажется еще более красивой, и в другой раз я бы подался вперед и поцеловал ее. Если бы мог. Но голова будто прилипла к диванной подушке.
— Твои глаза, — тихо говорит она. — Что с тобой?
— Это последствия твоего спасения. Я тогда переоценил свои возможности, — делаю паузу и неожиданно даже для себя признаюсь: — Лишился силы въерха.
Ее глаза расширяются, темнеют, как вода на глубине.
— Навсегда?
— На время.
— Если никто не должен знать, почему ты говоришь мне об этом?
Я усмехаюсь.
— Хочу, чтобы еще кто-кто кроме меня знал, что мне паршиво.
— Нет. Почему ты рассказываешь это именно мне?
— Потому что ты никому не расскажешь.