— Ладно, давай-ка…
Договорить я не успела: голова у него запрокинулась, тело обмякло.
— К’ярд? — неуверенно позвала я.
Потянулась к нему, сняла очки: лицо заливала бледность, а когда я приподняла веко, увидела залитую черным цветом радужку. Это смотрелось так страшно, что я не отпрянула только чудом, а потом перехватила безвольно повисшую руку.
Нет. Нет, нет, нет.
К счастью, пульс был и довольно глубокий: видимо, все дело было только в полной потере сил. Я подалась назад, наполовину вылезла из эйрлата и попыталась пристроить К’ярда на сиденье. Когда это мне удалось, руки тряслись от напряжения, а мокрую от пота спину продувало ледяным ветром.
Так… ну и что дальше?
Я легонько хлопнула его по щеке. Потом — сильнее.
Сзади раздались голоса, до меня донеслось:
— Эй, это же… — и я сделала первое, что пришло в голову, то есть просто нырнула в салон, захлопнула дверцу и, приложив палец К’ярда к запускающему сканеру, включила затемнение окон.
Вовремя: проходившие мимо въерхи, разумеется, заглянули внутрь. Лобовое стекло по-прежнему оставалось светлым, поэтомупришлось повторить трюк с поцелуем, и на этот раз я только чувствовала, как меня трясет, ничего кроме. Особенно когда снаружи донесся смех, и кто-то постучал по эйрлату.
Я отлепилась от Лайтнера в тот момент, когда голоса начали затихать, бросила взгляд в зеркало. Выглядела я сейчас немногим лучше него: бледная, с налипшими на взмокший лоб волосами. И совершенно не представляющая, что мне делать дальше.
Потерла лицо, пытаясь собраться.
В автопилоте наверняка есть адрес его дома, но везти Лайтнера туда я просто физически не могу. Если нас остановят политари, а с моей везучестью они нас непременно остановят, все это, все, что мы сделали сегодня, отправится глубоко на дно. О случившемся с ним станет известно всем, но если даже предположить, что мне удастся доставить его домой без приключений… я не знаю, кто из его домашних и слуг в курсе, а кто нет.
Остается только одно: связаться с его отцом.
Он точно знает, что делать. И пусть при мысли о том, что мне снова придется общаться с правителем Ландорхорна (этот его взгляд продирал до сих пор), бросало в холодный пот, тянуть дальше было нельзя. Я не представляю, что может случиться с въерхом, полностью исчерпавшим силу. Не представляю, и не хочу представлять.
Пришлось расстегнуть форменный пиджак, чтобы вытащить тапет из внутреннего кармана К’ярда. Приложив его палец к сканеру и от души покатав по дисплею туда-сюда (это достижение прогресса постоянно рычало про несовпадение), все-таки включила устройство.
Найти контакт труда не составило, гораздо сложнее было нажать вызов. Мне почему-то казалось, что я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, но при взгляде на Лайтнера (он побледнел еще сильнее и дышал тяжело) все сомнения отпали. Я потянулась к значку вызова, когда снаружи донесся грохот.
Тапет я не выронила только потому, что сдавила его судорожно сжавшимися пальцами. Грохот повторился, и я даже не сразу поняла, что это просто колотят в дверь эйрлата. Кто-то не просто стучал, а, судя по всему, еще и как следует пнул машину. После чего раздалось ругательство, и сквозь лобовое стекло я увидела насквозь промокшего под проливным дождем Хара.
Глава 28
Дружба
Лайтнер К’ярд
Не помню в какой момент я вырубился: только что остатки сил уходили на то, чтобы бороться с болью, а в следующую секунду она поглотила меня целиком. Выпила до остатка. И не пошевелиться, не сбежать. Просто накрыло тьмой.
Я помнил поцелуи Вирны, с привкусом отчаянья и дождевой воды. Ее обжигающую кожу, горячее тело, тесно прижимающееся к моему. Только ради этого стоило проучить этого придурка!
— Он в порядке?
— Жить будет, но вы, конечно, умеете веселиться.
Открываю глаза, но они тут же начинают слезиться от яркого света. А подняться вовсе не получается: чувство такое, будто меня придавило глыбой. И еще что на мне нет живого места, хотя досталось Х’иму.
— Смотри, уже очухался! Не зря К’ярды правят Ландорхорном, сил у них, как у морского едха.
— Ты сейчас сам к едху пойдешь, — сиплю я. Горло дерет и дико хочется пить.
Ненавижу это состояние! Ненавижу собственную слабость!
Хар здесь что вообще делает? И здесь — это вообще где?
Прохладная ладонь ложится мне на лоб, и хочется простонать от блаженства, потому что от этого прикосновения боль затихает. Снова открываю глаза, на этот раз осторожно, и ловлю взгляд Вирны, в котором читается облегчение и что-то еще. Какое-то чувство, которое ускользает от понимания. Видимо, я башкой треснулся, когда падал, раз мерещится. Всякое.