— Мы были в детском, — сказала я, закрывая книгу и тоже отключая тапет.
— В… детском? — Темные широкие брови Кьяны приподнялись.
— Да, я…
Я хотела сказать, что боюсь воды, но в этот момент к нашему столу приблизились Ромина, Алетта и компания. Родрес, кажется, там маячил приставным навигатором, потому что был сейчас единственным парнем среди цветника дочери судьи.
— О, занимаетесь, — улыбнулась Ромина. — Какие вы молодцы!
— Занимаемся. — Голос Кьяны схолоднул на несколько градусов.
— Или уже закончили? — Ромина посмотрела на меня. — Вы, кажется, вместе работаете над темой лиархов и въерхов?
— Потрясающая осведомленность, — Кьяна поднялась. — Вирна, идем.
— Фу, как грубо. — Ромина намотала длинный локон на палец. — Вирна, ты теперь ходишь за всеми, кто дружит с К’ярдом?
Кьяна открыла было рот, но я ее опередила.
— Я хожу исключительно со своими друзьями, — ответила я. — Но ты, наверное, не в курсе, что это такое, да?
Лицо у Ромины вытянулось, ощущение было, что она сейчас зашипит, но я не стала этого дожидаться. Подхватила сумку, взяла Кьяну под руку, и мы вместе пошли к дверям.
— Прости, — сказала я, когда мы оказались в коридоре, — я просто вышла из себя.
— О чем ты? — Она посмотрела на меня. — За что прости?
— За то, что назвала тебя своей подругой.
— Вирна, ты самая необычная девушка, которую я знаю. — Кьяна покачала головой. — Впрочем, мне давно пора к этому привыкнуть. Я буду рада, если мы станем подругами. И если честно, мне очень понравилось, как ты ее отшила.
— Правда?
— Правда. Это было круто! — Она подняла палец вверх. — Сейчас переоденемся, и я спрошу у Хара, сможет ли он нас отвезти.
Не смог. У них с К’ярдом было военное дело, и прогуливать его было чревато: преподаватель там, по словам Кьяны (из рассказов Хара), просто зверь. И если лиабиолога можно было назвать просто старым вредным занудой, то тот, адмирал по званию, строил всех так, что мало не покажется.
— Я думала, у тебя есть эйрлат, — сказала я, когда мы прошли по центральной дорожке к выходу.
— Нет, мне не нравится водить.
— Вообще?
Кьяна покачала головой.
— Я очень рассеянная, а на магистрали это может плохо закончиться.
— Ты?! Рассеянная?! Ни за что не поверю!
Она рассмеялась.
— Да, видимо, когда я сажусь за рогатку, какой-то участок моего мозга просто выключается.
Смеясь и болтая, мы дошли до станции гусеницы. Благо, здесь даже ехать было недолго: всего четыре остановки на север — и мы на месте. Центральная библиотека Ландорхорна занимала несколько кварталов, и, лаже при полной автоматизации во всех учебных заведениях, здесь хранились настоящие, бумажные книги! Я раньше видела их только на картинках, поэтому при мысли о том, что увижу по-настоящему, мое сердце забилось чаще.
— К’ярд передает тебе привет, — сказала Кьяна, вынырнув из тапета.
— Передай ему тоже.
— Сама передай, — фыркнула она и плотнее запахнула пальто.
Очередной порыв ветра ударил колючим холодом, и мы с радостью ринулись в раскрытую пасть двери гусеницы. Впрочем, ринулись — слабо сказано. Нас туда внесло собравшимся на станции потоком (вторая половина дня, обед, час пик), и плотно запечатало где-то в сердцевине вагона.
— На «Зиэйн скай» должно стать попроще, — сдавленно выдохнула Кьяна, прижимая к груди тапет. Хотя по сути, даже отпусти она его, вниз ему упасть не грозило: нас сдавило со всех сторон, как сэндвич под прессом.
— Надеюсь, — я улыбнулась.
— Да точно, там много народу выходит.
— Ты часто катаешься на гусенице?
— Постоянно. — Кьяна закусила губу и подтянула пальто, которое уехало вслед за пробивающимся к выходу парнем.
Я хотела спросить, как так вообще получилось, но решила не забегать вперед. Все-таки это слишком личный вопрос, а мне казалось, что наши отношения и так развиваются слишком стремительно. Равно как и отношения с Лайтом.
С Лайтнером, Вирна! С Лайтнером.
И ничего у нас не развивается, потому что…
«Сама передай».
Благо, мы сейчас ехали, сплющенные с разных сторон, и наделать глупостей (читай, залезть в тапет и отправить ему сообщение) мне не грозило. Хотя очень хотелось.
И что дальше?
Я так привыкла оценивать все с позиций «И что дальше?», что совершенно забывала про сегодняшний день. Про то, что могу быть счастлива здесь и сейчас, в эту минуту. А я ведь могу, правда? Стоит закрыть глаза и позволить ему себя поцеловать, и мир перевернется. По крайней мере, лля меня. Что будет потом, я не знаю, но так ли уж важно это «потом»?