Нюргун Боотур Стремительный

Мерзлые деревья по следу его,
Поваленные скоком его,
Как шаманы тунгусские, под горой
Камлавшие, волосы растрепав,
Крутились по девять дней и ночей;
Сухие деревья в тайге,
Обрушенные копытом коня,
Прыгали и крутились за ним
Шесть дней и ночей подряд,
Словно Илбис Кыыса,
Хлопая в ладоши, вопя,
Прыгающая
В помраченьи ума…

Древние дерева,
Рухнувшие в тайге
От ударов его копыт,
Толпой голосящих старух
Выли, вопили вослед.
Конь летел могучей стрелой,
Пламенел
Падучей звездой;
Лишь на тридцать четвертый день
Понемногу сбавляя бег,
Стал среди равнины степной;
Всей глубокой утробой своей
Громко, радостно он заржал,
Горой в долине нагромоздил
Горячий, железный кал,
Широкую балку меж двух холмов
Потоком мочи затопил;
По воле всадника своего
Иноходью пошел не спеша,
Ровно, легко дыша.
А юноша Нюргун Боотур —
Как сел он,
Так и сидел в седле.
Только, — после скачки такой,
Не жужжал, не гудел
Осол Уола;
Над макушкой его головы
Не вопила в уши ему
Неистовая Илбис Кыыса,
Не били ему в лицо
Восемь гремящих вихрей степных,
Семь спутников безумных ее…
Семь илбисов — утихли,
Прочь отошли.
Юноша Нюргун Боотур,
Горделиво сидя в седле,
Сдвинул брови,
Прищурил глаза,
Осмотрелся по сторонам,
Сам на себя поглядел
И в удивленьи увидел он,
Что от шкуры лося,
Убитого им,
От самодельной одежды его
Не осталось на нем ни клочка;
Все сорвано ветром
В скачке лихой,
Остался он голым, как был…

Вот и вспомнил Нюргун Боотур
Обычай древних времен:
Прежде исполин-богатырь,
Вступив на грань трех миров,
Трех своих родичей-кузнецов
Просил изготовить ему
Несокрушимый трехслойный щит,
Четырехслойную
Кольчугу-броню,
Чтоб от вражеских топоров
Крепкая защита была.
Охваченный мыслью своей,
Подъехал Нюргун Боотур
К дому обширному своему,
К коновязи с медным столбом,
Где сидел, клекотал
Небесный орел.
Вошел он —
Старший брат-тойон —
С восьмихвостым
Священным ремнем в руке
В широкую дверь,
В просторный покой;
Младшему брату,
Младшей сестре
Сказал такие слова.