Все-таки Надин тожехочет зверя. Больше, чем сон, покой, решение всех проблем…
Надин разворачивается. Упирается пяткой и спиной в стену, подставляясь под поцелуи Шайль, под ее руки, под бурный поток горячей воды и страсти.
— Полегче…
Кожа горит. Пар заползает в легкие. Превращаясь в стон, выходит наружу. Слюна, вода, слезы, все смешивается в один коктейль. Он растекается по телам девушек. Ритмичные движения руки, напряжение мышц, гудящие сердца, тихое рычание…
Глубже. Чувственнее. Нежнее.
Надин не выдерживает. Вся ее сущность превращается в сплошной пульсирующий комок возбуждения, жажды. Хриплый стон дразнит. Тонкие губы Шайль…
Вода обтекает поцелуй. Языки трутся друг о друга, переплетаются, танцуя на клыках. Пальцы…
Напористее. Медленнее. Безжалостнее.
Их окутывает белесая дымка. Волосы закрывают глаза. Ничего не видно, слышно лишь бесконечное течение воды… остаются только ощущения. Горячо внутри, горячо снаружи. Все мокрое. Потустороннее. Подобное сну.
Шайль опускается на колени. Надин вцепляется в мокрые пряди. Пытается вдохнуть, но не может — вода льет на лицо. Воздух не нужен. Легкие горят. Пускай.
Это. Невероятно.
Сознание вот-вот ускользнет. Перед глазами все плывет. Пульсирует. Гаснет. Надин отводит лицо, прячет от струй, вдыхает. Недостаточно. Еще. Еще. Больше. Девчонка жадно хватает ртом воздух, тут же его теряет, отчаянно стонет. Ее поглощает сила, от которой некуда скрыться. Ее берут так, как никогда еще не брали. Не берут — но подхватывают. Забирают к себе. Защищают от всего ужаса. Есть только этот момент, здесь и сейчас.
Надин доверяет. Больше, чем чему-либо. Она отдается. Замирает, чувствует, как сердце бешено колотится. Вздрагивает, сжимается, вытягивается, до онемения напрягается…
Взрыв.
Больше ничего нет. Только пустота.
***
В комнате темно. Вьется табачный дым, невидимым птичьим крылом взлетая вверх. Уголек накаляется.
— Прости.
Слово разрывает темноту подобно пуле, разрывающей плоть. За ней следующие:
— Я сорвалась.
— Шутишь?
— Нет.
— Это было великолепно.
Надин нащупывает пепельницу, стучит сигаретой по краю. Затягивается.
— Глупость. Это неуместно.
— Когда вернемся в О-3, я выйду за тебя.
— Ага. Расскажи еще какую-нибудь сказку.
— Ты кончила.
— Вообще-то нет.
— Но это же сказка. Сама попросила.
— Хватит дерзить.
— Я тебя люблю.
— Не выдумывай.
— Обожаю.
— Ага-ага. Докуривай, чудо лохматое.
— Я хочу за тебя.
— Будешь моим живым щитом, да? Понравилось?
— Безумно. Я хочу, чтобы ты стреляла с моего плеча. Всегда.
— У меня вообще-то есть парень.
— У меня тоже.
Сигарета вминается в дно чана. Надин соскальзывает глубже под одеяло. Жмется к горячему, голому телу. На ощупь как сталь. Приятно. Девчонка шепчет:
— Я его брошу ради тебя.
— А если я своего не брошу?
— Я его убью.
— Он здоровенный волколюд.
— Пристрелю. Научусь стрелять и пристрелю. Будешь только моей.
— Во имя всех ёрков, прекрати об этом говорить.
— Не прекращу. Ты возьмешь меня к себе? Я буду греть тебя зимой.
— Мне и так не особо холодно.
— А со мной всегда будет тепло.
— Это ты сейчас так думаешь.
— Я вообще не думаю. Не заметила? — Надин нащупывает поцелуем плечо. — Ляжешь на спину?
— Зачем?
— Это сюрприз.
— Если ты не достанешь мне новую пушку из-под подушки, то вряд ли это сюрприз.
— Ложись, Шайль. Все будет хорошо.
— Спи. У нас куча работы.
— Мы теперь напарницы?
— Напарники. Не особо. Я за тебя отвечаю головой.
— До конца жизни?
— До О-3.
— Нет, до конца жизни. Ты меня приручила. Я твоя. А ты моя.
— Мы просто потрахались. Случайно. Я сорвалась. Извинилась. Что еще надо?
— Тебя надо. Всю. Ложись на спину.
— Я спать. И тебе советую.
— Ну ладно. Сладких снов, Shaile.
— Не смей.
— Что «не сметь»?
— Не говори по-французски.
— Pardon?
— Je t’emmerde!
В целях цензуры перевод опускается. Шайль просто выругалась. Немного некрасиво.
Глава 15: День 8
Улицы О-1 такие красивые… пышные. Днем возникает чувство, что само солнце светит на них как-то иначе. Окрашивает все золотом, создает приятную рыжую дымку, уподобляя район миражу. За стенами все гниет, кровоточит и гибнет — но тут жизнь полна свободы. Шайль стоит под цветущим деревом. Курит, притоптывая на месте. Смотрит на здание отеля «Премиум». Раздраженно стряхивает дым и пепел. Малявка задерживается. Но что главное, детективу совершенно не нравится стоящий рядом.
— Может, уже свалишь? — шепчет Шайль.
Она не хочет говорить громко, потому что тогда прохожие примут девушку за умалишенную.
— Куда? — безразлично спрашивает Мэйсер.
— Куда-то. Туда, откуда вылез.
— Моя мать давно мертва, я не могу в нее вернуться, — следователь стряхивает пепел.
Звон колец раздражает. Шайль слышит их уже третий раз за то время, что парень курит.
— Почему я не могу увидеть твое лицо?
— Не знаю, — человек пожимает плечами. — А должна? Его лицо ты тоже не видишь.
Боблин Кузнецов бегает по улице, собирая разлетевшиеся от ветра заметки. Что-то кричит о том, что «не может работать при такой погоде» и «Мэйсер, проклятый засранец, помогите-мне-собрать-это-в-кучу».
Шайль с тяжелым вздохом втаптывает окурок в землю.
— Девушка, здесь нельзя мусорить. Там урна.
Детектив раздраженно дергает щекой, но ничего не говорит. Прохожая, сделавшая замечание, стоит до тех пор, пока Шайль не поднимает окурок и не кидает его в урну. Только после этого женщина сизволила пойти прочь.
— Проклятый район, бесит. В Освобождении…
— Всем плевать на город, — Мэйсер массирующими движениями выдавливает уголек из окурка и кидает опустевший бычок в урну. — О-1 живет по своим правилам. Так было всегда. И ты это знаешь.
— Откуда мне это знать? Я тут почти что в первый раз, — Шайль опирается на ствол дерева и засовывает руки в карманы куртки.
— Уверена? — Мэйсер обращает пустое лицо к детективу.
Пусть глаза его не видны, девушка уверена, что следователь смотрит прямо на нее.
— Уверена.
— Хорошо. Твое право, — человек засовывает руку в карман куртки и поворачивается к боблину. — Все собрали, друг? Пойдемте. У нас много работы.
— Ужасно много! — трясет головой Кузнецов. — До сих пор нет ни одной зацепки… столько убийств… пытки… и ничего! Ничего, Мэйсер! Убийца словно скрыт в другом мире… В астральном мире.
— Не переживайте, коллега. Нет никакого астрального мира, рано или поздно убийца ошибется. Тогда-то мы его и прищучим, — Мэйсер ласково похлопывает боблина по плечу и тянет прочь. — Удачи, Шайль.
Детектив не отвечает, угрюмо глядит себе под ноги и думает. Болезнь шибанула по районам Освобождения, волколюды готовят переворот… все просто. Разгадка простая. Но должна быть еще проще. Что-то детектив упускает.
— Шайль! — Надин торопливо выбегает из здания отеля. — Я готова, пойдем.
— Наконец-то, — девушка закатывает глаза. — Дождалась свиста на горе…
***
Квартира информатора находится в одной из немногих жилых многоэтажек. Судя по размеру здания и единственному подъезду в нем — каждое жилище размером в несколько апартаментов О-3.
— Этот адрес тебе дал Гэни? — уточняет Шайль, докуривая сигарету и глядя на окна.
В одном из них стоит кто-то. Женщина. Тоже курит. Детектив переводит взгляд на Надин.
— Да. Но…
— Не уверена в чем-то?
— Не знаю, — девчонка качает головой. — Я не думаю, что нас там ждут.
— Скорее всего не ждут. Городу каюк, в такое время гостям не рады, — Шайль бросает окурок на землю. — Но надо идти.
— Подожди! — Надин хватается за плечо подруги.
— О великая луна, ты серьезно? Ты шла в О-1 только ради того, чтобы в последний момент задрейфить?
— Дело не в этом. Мы пойдем. Просто знай, что информатор очень странный… и… я написала стих.
— «Стих»? Про странность информатора? — Шайль хмыкает, наблюдая, как Надин просовывает руку под курточку, чтобы достать из внутреннего кармана что-то.
— Про… свои чувства. Я не очень хорошо пишу стихи. Но почитай, пожалуйста.
Сложенный вчетверо листок вкладывают в руку Шайль. Детектив вздыхает, качнувшись на пятках кроссовок, раскрывает бумажку.
— Это не может подождать?
— Нет, прочитай сейчас.
— Чего ты так боишься? — Шайль не торопится вчитываться в стих.
— В прошлый раз меня почти убили, — хмыкает Надин, выдавливая из себя странную улыбку.
Вымученную? Детективу это не нравится.
— Ты говорила, что по носу тебя никто не щелкал.
— А если бы я сказала, что мне приставили к голове пистолет — ты бы с радостью пришла сюда?
— Я бы подготовилась. Хотя бы морально, — Шайль хмурится. — Что-то еще надо знать?
— Нет. Только то, что я правда тебя люблю. И мне правда сейчас страшновато. Но…
— Но ты хочешь, потому что мечтаешь стать зверем. Да?
— Ну да. А ты не хочешь?
— Да плевать мне… — вздыхает Шайль, вчитываясь в стих.
«Я пустая флейта
В мире без отверстий,
Воздуха и слуха.