–Моя царица, – Афина склоняет голову.
Между ними странные отношения. Гера, которая со всеми холодна и всем как чужая, с Афиной всегда спокойнее и мягче, есть между ними общее, есть что-то и в убеждениях их родное. Хотя Афине не очень-то по нраву месть Геры всем незаконным детям Зевса и всем его увлечениям, зачастую даже не ведающим, что обратил на них внимание сам Зевс. Афина всегда удивлялась тому, что Гера не скандалит с Зевсом напрямую, она карает его детей, его интересы, и карает жестоко, позволяя Зевсу знать об этом.
Однажды Афина спросила Геру об этом. Та, не смущаясь, ответила:
–Он хочет, чтобы я была другой, чтобы я скандалила, объявила ему войну, оскорбилась. А я в себе ношу, ему не говорю ни слова. Его это злит. Он беззащитен перед моим гневом.
–Но ты караешь тех, кто не виноват, – напоминала тогда Афина, – чем виновна Ио или Лето? Он же их выбрал, а…
Глаза Геры тогда полыхнули красным огоньком бешенства, но голос остался мягок:
–Разве же он запретил мне их карать? Или защитил? В его власти было сделать это, но попробовал ли он? Это его беззащитность.
Но за исключением этого непонимания, Афина и Гера были всё-таки ближе друг к другу. И сейчас стоило ли удивляться тому, что именно Царица пришла в час странного внутреннего смятения Афины?
–Оставь, – улыбается Гера, оглядывая и реку, и розовые кусты, и юношу. Афина готова объяснить Гере суть наказания, но едва ли это нужно. Она или знает, или не считает это важным. Да и взгляд её устремлён на полуявь-полутень…
–Ты говоришь, что она изменилась? – Афина всё-таки решает уточнить. Ей любопытно понять что это за тень держится в розовых кустах.
–Говорю, – соглашается Гера, – это нимфа. Эхо. Слышала о ней?
Нет, Афина не слышала.
–Не люблю эту историю, – признаётся Гера, – но тебе скажу, так и быть. Эхо, будучи преданной мне, вздумала служить ещё и Зевсу. Он сошёл к смертным за очередным весельем, развлекался среди нимф. Сначала он скрывался от меня, а потом, как вино и нектар его развеселили, потерял бдительность. Мне и донесли. У нас это сразу. Любят делать больно.
Гера улыбается тихой, но тяжёлой улыбкой. Она знает все измены Зевса, всех его детей, и, что хуже, всех, кто сообщает ей об очередном увлечении Царя. Это все те боги, что сочувствуют ей и склоняют перед нею головы, все те, кто сидит с нею за одним столом, все такие близкие и все такие едкие. Иногда Гере хочется не знать, но её не оставляют без знания, сообщают очередное с таким скорбным ехидством, что Гере до сих пор сложно сдержать себя.
Но она сдерживается. Внутри неё могучие стихии – режут и рвут, но на лице холодность и презрение. А дальше месть, месть, месть!
Пусть потом будет стыдно, но она отомстит. Надо куда-то девать стихии.
Афина угадывает бурю внутри Геры и осторожно касается её плеча. Это малый жест, ничтожность, но Гера благодарна за него.
–Прости, расчувствовалась! – она уже смеётся, но глаза остаются прежними – печальными. – А что об этой… я сошла вниз, чтобы разогнать весь сброд и напомнить Зевсу о том, как следует вести себя Царю, так эта мне под ноги бросилась, да давай отговаривать да отвлекать. Я её в сторону швырнула, а она к Зевсу бросилась и предупредила его. Когда я пришла – ничего уже и не было, один Зевс, едва стоя на ногах, бормотал что-то там о розах.
–И что ты сделала?
–Обратила её в тень голоса, – Гера разводит руками, мол, а что ещё можно было придумать? – сказала, что если свой голос она подарила Зевсу, предупредив его, то пусть теперь своего не имеет вовсе, повторяет за другими. Ну-ка, гляди!
Афина оборачивается. Она уже забыла про юношу, а тот всё ещё сидит и смотрит на себя. и безумен взор его, полон отчаяния.
–О горе! – голос юноши уже слаб. Афина прикидывает сколько он без сна и пищи – получается плохо дело.
–Горе…– шелестит полуявь-полутень.
–Говорю же! – Гера мрачна. – Нет у неё своего голоса. Впрочем, не ждала я её тут. Она не должна быть здесь.
Афина знает, что ей необязательно спрашивать, но всё же решается:
–Почему же, царица? Почему она здесь?
–И она этого полюбила, – Гера кивает в сторону безумца, – только сказать ему не могла. А когда попалась ему на глаза, он её и отверг. И правильно сделал!
И снова – красноватые блики в глазах. Гера умеет ненавидеть до исхода. Она считает, что врага и соперницу можно простить, но только после их смерти. А при жизни бесполезно вымаливать прощение – она камень, скала.