Оставалось подвести итоги отбора, публично объявить, кто же поедет на межзональный турнир.
Однако Спорткомитет был явно не готов к тому, чтобы признать победу молодежи закономерной, и принял поистине соломоново решение. Объявили список кандидатов на участие в межзональном турнире, причем в него, кроме нашей пятерки и Флора, вошли Котов, Бондаревский, а также вообще не вышедшие в финал первенства Лилиенталь и Толуш.
К сожалению, я тогда не слишком разбирался в подобных тонкостях, считал, что принцип спортивного отбора — дело святое. И мог за это поплатиться...
Межзональный турнир должен был состояться только через год, осенью 1952 года. В качестве дальней подготовки к нему я решил уделить внимание своему здоровью. За годы войны из-за плохого питания и недостатка витаминов мои зубы оказались в плохом состоянии, а после войны, разрываясь между работой и шахматами, у меня все не хватало времени, чтобы ими как следует заняться.
Когда я пришел в институт протезирования, профессор-консультант, обследовав мой рот изрек:
Все зубы убрать и делать вставную челюсть!
Помилуйте, профессор! — вступилась за меня лечащий врач.— Он ведь еще молодой человек. Ему нет и тридцати.
Нет и тридцати? А рот как у пятидесятилетнего.
К счастью, лечащий врач, которой я по гроб благодарен, не согласилась с суровым приговором профессора. Часть зубов вырвала, часть привела в порядок и поставила мосты, которые долгие годы служили мне верой и правдой.
В то время, когда я занимался зубами, мне пришлось одновременно играть в очередном первенстве Москвы. Оказалось, что быть профессионалом — тоже имело свои минусы. Мне платили стипендию за игру. Отказаться от турнира было нельзя. Чувствовал я себя отвратительно: одолевали так называемые пульпитные боли, возникающие при обточке зубов. Плохо спал, сильно нервничал, и это самым пагубным способом сказывалось на игре. Я допускал просмотры, грубые зевки, постоянно находился в цейтноте. И занял 13-е место при 16 участниках. Это был провал.
«Завалившись» в первенстве Москвы, я тогда еще не понимал, что надо мной нависла угроза вылететь из межзонального турнира.
А тут как на грех еще одна неудача. Очередной полуфинал XX первенства страны в Минске я начал просто катастрофически, проиграв первые три встречи. Затем, правда, выправил положение. К предпоследнему туру ситуация была такова — выигрывая партию, я не только выхожу в финал, но и занимаю первое место. Однако я играл черными, и противник у меня был серьезный. Утром в день тура меня пригласили потренироваться с местной волейбольной командой «Динамо», и я сыграл несколько сетов. Это было непростительной ошибкой: перед важными, решающими встречами следует всячески избегать расхода нервной и физической энергий. Когда после обеда я сел за доску, меня сразу же стало клонить ко сну. Я быстро получил прекрасную позицию, но голова работала плохо, и, допустив грубую ошибку, признал свое поражение. В итоге разделил 5—6-е места с Флором и в финал не попал.
Вскоре после возвращения в Москву я был вызван в Спорткомитет, и заместитель председателя М. Песляк предложил мне стать секундантом кого-нибудь из участников межзонального турнира. Это означало крушение всех надежд, всех планов. Кстати, как выяснилось, наша группа кандидатов на участие в межзональном стала быстро редеть. Потерявший амбиции Флор вообще не претендовал на место в пятерке, а предпочел быть тренером Тайманова. Его примеру последовали Бондаревский, согласившийся тренировать Геллера, и Лилиенталь — Петросяна.
Стать секундантом я категорически отказался и, покидая Спорткомитет, решил, что с шахматами надо кончать и пора возвращаться на работу. Однако наступило лето, и прежде чем вернуться в институт, мне захотелось отдохнуть. Купив путевку, я на месяц уехал на Кавказ.
Между тем оказалось, что вопрос, кому быть участником межзонального турнира, еще не был окончательно решен. И когда на коллегии Спорткомитета обсуждали каждую кандидатуру, в частности сравнивали меня и Толуша, кем-то из физкультурных деятелей был задан вопрос: кто из них здоровее, кто лучше выдержит длительную напряженную борьбу. Тут слово взял доктор Г. Куколевский, работник медицинского отдела Спорткомитета, который меня хорошо знал (в 1949 году он был врачом нашей команды во время матча Москва — Будапешт). Он сказал примерно следующее: