Председатель Спорткомитета с пафосом осуждал Толуша, а я, слушая его в пол-уха и думая о чем-то своем, имел неосторожность улыбнуться.
- А ты чего лыбишься? — вдруг рявкнул Романов, подойдя ко мне.— Думаешь, за тобой грехов нет?
Я опешил и, не чувствуя за собой никакой вины, попробовал защищаться:
- В чем вы меня можете обвинить, Николай Николаевич? Где у вас факты?
- Факты! — продолжал неулыбчивый Романов.— Зайди к Постникову, он тебе все карманы завалит фактами!
Я сидел как оплеванный. Когда «разборка» закончилась и все стали расходиться, тогдашний председатель федерации (в то время она еще называлась шахсекцией) В. Виноградов сказал, обращаясь к кому-то:
- Да. Дыма без огня не бывает. Видимо, и к Авербаху есть претензии.
На следующее утро я появился в кабинете у Постникова.
- Ты зачем пришел? — спросил он.
- За фактами!
- За фактами? — повторил Постников.— Где твои ученики?
Вопрос меня просто огорошил. Что говорить, учеников у меня действительно не было. А у кого из ведущих шахматистов страны они были?
Не прошло и четырех лет, как я стал профессионалом. Много времени у меня уходило на занятия шахматами, на подготовку к соревнованиям, на игру в турнирах. Особенно усиленно я занимался эндшпилем, опубликовал ряд статей, готовил к печати первый том «Шахматных окончаний». Выступал с лекциями и сеансами одновременной игры. В общем, времени не терял. А Постников продолжал:
- Какую общественную работу ты ведешь?
И в этом он был прав. В тот момент никаких общественных обязанностей у меня не было. Однако и стипендию мне платили не за общественную работу.
А все дело было в том, что взаимоотношения Спорткомитета и ведущих спортсменов-стипендиатов не были регламентированы никакими юридическими нормами. По идее спортсмен должен был регулярно тренироваться и показывать высокие результаты. Если результаты ухудшались, его просто снимали со стипендии и передавали ее тем, кто его опережал. Казалось бы, все? Нет, как видите, далеко не все. В любой момент, как в моем случае, к нему могли придраться и предъявить претензии, что он выполняет не все обязанности.
Неудивительно, что некоторые шахматисты, да и спортсмены тоже, заводили себе покровителей из высших эшелонов власти, что спасало их от придирок руководства Спорткомитета. Так в 50-е годы был известен теннисист, учивший играть в теннис Булганина и Фурцеву. Ему удавалось, кстати, решать и вопросы, связанные с развитием тенниса, что вызывало крайнее недовольство в Спорткомитете.
...Прошло немногим больше месяца, и мы снова отправились за океан, чтобы сыграть матч с командой США. Это соревнование должно было состояться еще в 1953 году. Ему предавалось очень большое, прямо скажем, политическое значение. Нас, например, принял тогда министр иностранных дел СССР А. Я. Вышинский. Сначала он проинструктировал членов команды о том, как следует вести себя в США.
Учтите,— сказал министр,— в Америке очень назойливые журналисты. Если они будут вам докучать, отвечайте — по comment (никаких комментариев).
Когда беседа подходила к концу, Вышинский как бы между прочим посетовал:
- К сожалению, возникли некоторые трудности. Госдепартамент требует, чтобы наши шахматисты дали отпечатки пальцев, как это полагается по законам США. Однако мы считаем, что для советских людей это унизительно, и будем протестовать!
Стало ясно, что наша поездка в США под вопросом.
Увы, так и оказалось. Мы добрались только до Парижа и, с неделю погуляв по Елисейским полям, возвратились домой.
На этот раз вопрос был урегулирован заранее. Отпечатков пальцев у нас не взяли, но ограничили пребывание команды Нью-Йорком и маленьким городком Гленковым, где на даче представительства СССР в ООН проводили уик-энд его работники.
По сравнению с аргентинским составом у нас произошли небольшие изменения — теперь команду возглавил Смыслов, только что сыгравший вничью матч на первенство мира с Ботвинником. Сам чемпион мира играть не захотел, сославшись на усталость после матча. Вместо проштрафившегося Рагозина возглавил делегацию Постников.
Наша команда выглядела явно сильнее: все ее члены были претендентами на мировое первенство. Однако двое из нас выступили неудачно — Тайманов и я. На третьей доске я встретился с Д. Бирном и играл нервно. Первую партию проиграл, вторую выиграл. А в третьей произошел неприятный инцидент. В цейтноте я сделал последний, контрольный ход и перевел часы. Хотя флажок у меня висел, но на часах было отчетливо видно, что оставалась по меньшей мере еще одна минута. Американец, игравший белыми, задумался над своим 41-м ходом. Вдруг он посмотрел на часы и позвал судью. Оказалось, что флажок на моих часах упал.