Что же произошло? Видимо, одновременно шли и часы противника, и мои. Это значит — либо часы были с дефектом, либо я недостаточно сильно нажал на кнопку, и мои часы не остановились.
Так или иначе, факт просрочки времени был налицо, и мне зачли поражение.
Это обидное происшествие выбило меня из колеи. Ночью я никак не мог заснуть, все переживал свою неудачу. А утром собрался погулять, благо предстоял день доигрывания, а у меня отложенных партий не было. Вдруг раздался телефонный звонок:
Поедешь в наше представительство в ООН,— объявил мне Постников,— нужно помочь анализировать отложенную партию Котову.
Здесь необходимо объяснение. В представительство нужно было ехать потому, что в гостинице начальство боялось подслушивающих устройств.
- Дмитрий Васильевич! — взмолился я.— У меня была бессонная ночь, чувствую себя неважно. Дайте отдохнуть, придти в себя.
Добавлю, что у нас были запасные участники. Был и тренер.
- Ничего, ничего. Поедешь, по-анализируешь, а потом отдохнешь,— последовал ответ. Тут я завелся.
Никуда я не поеду! — И, повесив трубку, отправился в город.
Между тем Котову в анализе помогли два наши запасных участника, и при доигрывании ему удалось спасти трудную позицию. В тот день Постников как будто меня не замечал. Однако на следующий день, когда до начала игры оставался всего час, вызвал к себе в номер и устроил форменный разнос.
- Как ты посмел ослушаться моего приказа? — кричал он. Я пытался оправдываться, повторял, что ему следовало бы понять мое состояние. Да и сейчас, перед началом игры, совсем не время устраивать скандал. Однако он продолжал бушевать:
- Мне наплевать на твою партию! Ты обязан подчиняться руководителю!
Когда я сел за доску, у меня дрожали руки. Быстро получив подавляющую позицию, я никак не мог сосредоточиться, попал в цейтнот. Сначала упустил выигрыш, потом и ничью.
Для конечного результата команды моя неудача никакого значения не имела: мы победили с большим перевесом. Однако для меня, вкупе с неподчинением начальству, имела далеко идущие последствия.
Будь опытнее в делах житейских, еще в Москве, после стычки с Романовым я бы сообразил, что надо мной сгущаются тучи, и стоит только оступиться, это моментально будет использовано. А теперь, когда я так подставился, остальное было делом «бюрократической техники». При подведении у Романова итогов матча Постников подчеркнул мой неудачный результат и особенно мое «неспортивное» поведение. Немедленно последовали «оргвыводы». Меня вывели из сборной, на год сделали «невыездным». Хотя я был чемпионом страны, не взяли в олимпийскую команду даже запасным. Так я оказался единственным чемпионом страны, ни разу не сыгравшим на Олимпиаде.
В то время у нас было слишком много сильных шахматистов. И если кто-нибудь выбывал из основного состава команды, на его место всегда хватало вполне достойных претендентов. Так в тот раз меня заменил Котов. Когда в своем спортивном обществе «Зенит» я рассказал о постигших меня неприятностях, один из его руководителей весьма доходчиво объяснил:
- Сам виноват! Пререкаться с начальством — все равно, что писать против ветра!
(обратно)Поездка со Спасским
Нет худа без добра! Отчисленный из сборной и не попавший на Олимпиаду, я смог вовремя сдать в печать первый том «Шахматных окончаний» — мою первую серьезную работу в области эндшпиля.
Книга была закончена в самом начале 1955 года, а затем следовало начать готовиться к очередному XX первенству страны: до турнира оставался месяц. И я решил посвятить его отдыху и лыжам, благо в доме отдыха, где пребывал, тренировалась женская команда моего «Зенита». Вместе с лыжницами пробегал в день километров по двадцать. Чувствовал себя — лучше не бывает. Однако, когда сел за доску, выяснилось, что голова совершенно не работает — никаких свежих идей, никаких оригинальных мыслей. Позже, проанализировав случившееся, я понял, что монотонные, повторяющиеся движения при беге на лыжах, да еще с большой физической нагрузкой притупляют работу мозга. После семи туров у меня было 3,5 очка — все встречи завершились вничью. Однако это не были мирные ничьи. Я стремился к победе, но ничего не получалось. Игра не шла. И тут на меня накинулись шахматные обозреватели.
«Семь стартовых ничьих чемпиона СССР Авербаха,— гневно писал П. Романовский,— совсем не вяжутся с теми представлениями, которые создались у миллионов любителей о ведущих шахматистах страны». А что бы он написал, если бы я проиграл все семь партий?