По характеру я шахматист-исследователь. Сама игра меня не слишком увлекала, хотя не могу сказать, что играл без удовольствия. Главное, мне никогда не доводилось испытывать бурной радости от побед. У меня не была того всплеска эмоций, который так ярко проявляют ныне спортсмены в случае успеха. Конечно, я испытывал удовлетворение от победы, от достижения поставленной цели, но не более. Видимо, характер у меня не чемпионский. С другой стороны, проигрывать я не любил, и горечь поражений никак не компенсировалась радостью побед. Конечно, я понимал, что в какой-то степени ставлю крест на своей шахматной карьере. Времени, чтобы как следует готовиться к турнирам, у меня уже не будет. Но перед глазами были печальные примеры сходящих профессионалов — Берлинского, Левенфиша, Кана, Панова, Лилиенталя, Бондаревского и многих других. Я воочию видел их болезненные переживания при неудачах. Помню, например, как разволновался Бондаревский, когда после партии, закончившейся его поражением, стоящий рядом судья, шахматист первого разряда, показал, что он мог дать мат в несколько ходов. И это Бондаревский, опытный «матовала», чьи эффектные матовые концовки с Котовым и Уфимцевым стали классикой, вошедшей в учебники.
В итоге, взвесив все «за» и «против», я решил принять предложение. Тем более, что журналистская работа не была для меня в новинку. Свыше десяти лет я регулярно писал отчеты о турнирах, комментировал и свои, и чужие партии, вел шахматный отдел в журнале «Знание — сила». А начиная с 1958 года был общественным редактором еженедельника «Шахматная Москва». Журналы, которые я возглавил, находились в двойном подчинении, имели фактически двух хозяев — Спорткомитет и Комитет по делам печати. В оба эти учреждения меня изредка приглашали на совещания, но в целом беспокоили мало. Как правило, это случалось, когда возникало какое-нибудь ЧП.
В бытность главным редактором (наверное, я установил своеобразный рекорд, проработав в этой должности свыше сорока лет!) мне ни разу не пришлось отчитываться. А вот мой заместитель Юдович любил рассказывать, как в 1952 году, еще при Сталине, работа журнала «Шахматы в СССР» обсуждалась на заседании коллегии Спорткомитета.
Время было смутное, как раз накануне «Правда» сообщила о «деле врачей-убийц». Шла чистка, евреев всюду снимали с руководящих постов. По словам Юдовича, его тоже собирались выгнать с работы.
Но Михаил Михайлович был человеком бывалым. Во время войны, когда шахматные газета и журнал закрылись, он служил ответственным секретарем газеты с нелепым тавтологическим названием «Патриот родины», а затем сотрудничал в журнале «Советская милиция» и на радио. Он не раз намекал, что у него были и есть могущественные покровители. Короче, Юдович подсуетился, использовал свои связи, и ему удалось удержаться в кресле.
Однако я забежал вперед, а сейчас приведу его рассказ, который он исполнял в лицах. Этот эпизод ярко демонстрирует обстановку того времени.
«Сначала слово было предоставлено рецензенту журнала А. Иглицкому, кандидату в мастера, профессиональному журналисту, сотруднику "Нового мира". Человек обстоятельный, дотошный, он хорошо знал содержание журнала и один за другим методично отмечал его недостатки. Закончил Иглицкий свое критическое выступление, как ему казалось, очень эффектно:
И последнее. Почему журнал никак не откликнулся на выход труда товарища Сталина "Марксизм и вопросы языкознания"?
Не успел он закрыть рот, как раздался истошный вопль:
То есть как "не откликнулся"?!
Член коллегии Спорткомитета Александр Шелепин, тогда третий секретарь ЦК ВЛКСМ, даже поднялся со своего стула.
Вы соображаете, что говорите? — набросился он на онемевшего Иглицкого. — Как это "откликнуться"? Труду товарища Сталина они были обязаны посвятить целый номер!»
По журналу было вынесено специальное постановление. Однако, несмотря на то, что «Шахматы в СССР» никак не откликнулись на сочинение вождя народов, оргвыводы сделаны не были. Юдович действительно имел сильных покровителей!
При мне умудренный опытом Михаил Михайлович зорко следил, чтобы, не дай Бог, на страницы журнала не проникло ничего крамольного. Поэтому, например, никаких проблем с цензурой мы не имели. В феврале, когда готовились материалы о шахматах в армии и на флоте, их приходилось отсылать в военную цензуру. Помню, на обложке журнала мы хотели поместить снимок матросов, играющих в шахматы на палубе ракетного крейсера «Грозный», так цензор с лупой в руке долго и придирчиво изучал фотографию, стараясь определить, не видны ли на ней какие-либо секретные объекты. Обычно на цензуру уходило дня три.