Забегая вперед, скажу, что в конце 60-х годов цензор мне неожиданно предложил:
Ваш журнал далек от политики. Если хотите, можете вообще отказаться от цензуры, только напишите, что берете всю ответственность на себя.
Знакомые журналисты категорически не советовали этого делать.
Зачем тебе такая ответственность? — убеждали они.— Ведь за цензором ты как за каменной стеной. А вдруг допустишь какую-нибудь промашку?
Я тогда старался ускорить выпуск журнала и, подумав, все же подписал необходимый документ, после чего журнал стал выходить на несколько дней раньше.
Правда, чтобы не дразнить гусей, мы перестали печатать снимки людей, играющих в шахматы на военных объектах. А будучи членом спортобщества «Зенит», объединяющего работников военной промышленности, я знал, что нельзя писать, к примеру, о турнирах этого общества в Москве: военные объекты в столице были строго засекречены.
Редколлегия обоих журналов утверждалась Спорткомитетом, а состав ее подбирался совместно руководством шахматной федерации, отделом шахмат и управлением агитации и пропаганды Спорткомитета. Мне оставалось лишь соглашаться или не соглашаться с предлагаемыми кандидатурами. Однажды, будучи на приеме у первого зампреда Спорткомитета, я попытался отвести одну из них.
А почему? — поинтересовался тот.
Когда я был редактором «Шахматной Москвы», он писал на меня кляузы.
Вас не поймут! — откровенно признался чиновник.
Впрочем, как я быстро убедился, редколлегия в основном
утверждала планы журнала и практически никакого влияния на работу редакции не оказывала.
Первой проблемой, с которой мне пришлось столкнуться на посту главного редактора, оказался... абстракционизм! В 1963 году, вскоре после посещения Хрущевым выставки в Манеже, когда началась борьба с абстракционизмом, меня неожиданно вызвали на Старую площадь в сектор спорта ЦК партии к товарищу Муликову. Он спросил:
Вам знаком профессор Дмитрий Петров?
Да, знаком.
Он рвется на прием к товарищу Суслову. Утверждает, что у вас в шахматах тоже завелись абстракционисты! Мне поручено это проверить.
О профессоре Дмитрии Федоровиче Петрове я уже рассказывал раньше. Человек самолюбивый, болезненно обидчивый, он считал, что его этюды судьи конкурсов недостаточно высоко оценивают, и при всяком удобном случае нападал на них. Особенно доставалось теоретику композиций Александру Гербстману. Еще в 20-е годы последний, искусствовед по профессии, пытался разделить всех составителей задач и этюдов на три группы — реалистов, романтиков и абстракционистов. Не вдаваясь в существо вопроса, скажу только, что деление это условно, искусственно и распространения не получило, хотя термины «реализм» и «романтизм» иногда и сейчас появляются в шахматной печати. И вот много лет спустя Петров припомнил Гербстману его теоретические измышления.
Специально для товарища Муликова я написал подробное объяснение. Тот был удовлетворен. Никакой крамолы в шахматной композиции, связанной с абстракционизмом, не оказалось. Петрова к главному партийному идеологу М. Суслову не допустили, и составители задач и этюдов могли спокойно заниматься своим любимым делом...
Однако, работая в редакции, с проблемами шахматной композиции мне пришлось сталкиваться еще не один раз. Но об этом позже. Начав заниматься делами редакций, я сразу же обратил внимание на то, что из десяти сотрудников трое были начальниками — главный редактор, заместитель и ответственный секретарь. Для такой маленькой редакции это было многовато, и я решил сократить должность секретаря, что вызвало обиду мастера Я. Нейштадта, занимавшего эту должность. Тем более, что мы были друзьями детства. Он стал заведовать отделом партий и, к слову сказать, оказался вполне на месте.
Затем я усилил теоретический отдел. Его мы курировали совместно с Юдовичем. Мне казалось важным, чтобы почти в каждом номере журнала печатались новинки теории, и не только дебюта, но и миттельшпиля и эндшпиля. Таким образом к сотрудничеству в журнале мы привлекли большую группу теоретиков, регулярно публиковавших у нас свои работы.