Олежек тут же распахнул перед ней калитку. Она зашла на участок. Леша отметил, что у девушки красивая фигура. В супермаркете он отметил лишь ее лицо. А оказалось, что она еще и гармонично сложена. Тело в форме песочных часов идеально для женщины, не так ли? По мнению Леши, определенно. Хотя ему нравились и «груши», и «яблоки». Была одна зазноба с фигурой мальчика-подростка. Она работала моделью. И когда эта девушка Раевскому нравилась, он немного этого стыдился. Ему казалось, тяга к ней была противоестественной, потому что, если бы не отсутствие кадыка и щетины на лице, обычный паренек (она стриглась коротко). То ли дело сочные женщины, такие, как Моника Веллуччи…
Или его новая знакомая Оля.
Та тем временем дошла до накрытого стола, познакомилась с Аленой, погладила Иванушку и села на табурет.
Ей предложили вина. Ольга кивнула, но позволила налить ей всего чуточку. И в чашку добавила воды. По мнению Леши, это было издевательством над напитком. Он знал, что в той же Франции разбавляют вино. А в Польше, куда он летал по работе, пиво мешают со спрайтом. Лучше бы совсем не пили, думал он, чем портить уже готовый продукт. Ладно, крепким был бы. Виски, водка. Но одиннадцать и пять градусов разводить до шести и двух — это какое-то извращение…
Олежек в свойственной ему манере начал травить байки. Девушки заливались смехом, Леша подхихикивал. Некоторые истории он слышал раз по пять, но главное — подача. Друг в каждую байку добавлял что-то новое — и эмоции, и детали. Леша не исключал того, что со временем появятся факты, и лет через тридцать все будут слушать рассказ не о том, как Олежка удрал от акулы, а как победил ее ударом кулака в нос, успев до этого вырвать из клыков плавучего хищника пару ребятишек.
— Можно вопрос? — обратилась к Леше Оля, когда Олежек сделал паузу.
— Конечно.
— Дача… чья?
— Моя.
— Но кому она принадлежала ранее?
— Родителям. Они умерли в конце прошлого года. — Она кивнула, но задумчиво. — Работали в «Союзмультфильме». Получили дачу как деятели искусства.
— А ты слышал, что когда-то давно, еще до революции, тут деревенька была?
— Нет. Я вообще знать не знал об этих местах.
— Соловьи называлась. В березняке много певчих птичек водилось. Сгорела она в 1935 году.
— Целиком?
— Да тут две улицы было. Часть домов пустовала, потому что молодежь на керамический завод в Приреченске (тогда он еще поселком был) устраивалась, а работникам общежития давали. Там и канализация, и душевые, и перспектива получить свое жилье в строящемся микрорайоне.
— Никто при пожаре не пострадал?
— Жертвы были. Четыре человека из одной семьи. Угорели. И только самая маленькая, внучка, выжила. Смогла выбраться из дома через окошко. Ее потом отправили в детский дом. Когда девочка выросла, то приехала в Приреченск, чтобы работать на заводе. Ей тоже дали общежитие. Там она познакомилась с парнем, они поженились. Спустя долгие годы, когда она состарилась и чуть тронулась умом, то подожгла свой дом.
Сгорела сама, сын, проживающий с ней. Спаслась только внучка. Олеся.
— История грустная. Поэтому непонятно, зачем ты мне ее рассказала…
— Богдан был сыном Олеси. С ним я тебя перепутала.
— Вот оно что, — пробормотал Леша, потянувшись к вину. А ведь не хотел больше пить, чтобы не захмелеть. Два же фужера под жареное на костре мяско, это то, что нужно: подчеркивает вкус шашлыка и не дает в голову. — И каким он был?
— Славным. Но несчастным. Олеся била его, не кормила. Запирала дома, а если провинится, то в подполе. Богдан убегал, и мы гуляли, играли вместе. Я не ходила в детский сад, потому что мне там не нравилось. Два месяца промучилась, пока мама не сжалилась и не забрала из этого ада. За мной бабушка приглядывала. Она на окраине жила в частном доме. А Богдан в стоящем рядом бараке с матерью и сменяющими друг друга «папами». Его в садик и не отдавали. Надо же пойти, записать ребенка, проверить потом у врача. У Олеси имелись дела поважнее.
— Она пила?
— Да. И ширялась. Олеся была глубоко травмирована в юности и морально, и физически. Она горела. На коже остались шрамы. В душе, естественно, тоже. Панические атаки, низкая самооценка из-за физических недостатков. Олеся не справилась, сломалась. Покатилась по наклонной.
— От кого она родила сына?
— Кто же знает? Олеся была рада любому, кто ее захочет. Естественно, среди них были такие же маргиналы, как и она. Но Богдан был хорошеньким и умным. Он столько интересного знал. У них в доме было только радио, он слушал, запоминал. Бабушка не ограничивала мою свободу, я с четырех лет гуляла по улице. А рядом лесополоса. С Богданом мы ходили в «походы». Я собирала сумку с провизией, водой, мы топали до опушки, там ягоды искали, грибы, ловили ящериц, прикармливали белок. Потом усаживались на пенек и ели. С какой жадностью он поглощал простые бутерброды с джемом или маслом, баранки, сушеные яблоки! Мы тоже небогато жили, но я не голодала. А он да. Если я притаскивала ему провизию, ее отбирала мать. На закуску. Я звала его к нам. Бабушка накормила бы от пуза. Но Богдан отказывался. Он боялся взрослых. Детей меньше, но и им не доверял особо. Только во мне не видел угрозы. Год мы были неразлучны. Сколько зимой снеговиков налепили и горок освоили! Весной пускали кораблики по лужам. Снова пришло лето. Мне было уже почти шесть, я представляла, как мы с Богданом будем ходить на реку, купаться, может, рыбу ловить. В сарае удочку нашла и бредень, если ты знаешь, что это. — Он покачал головой. — Сетка рыболовная. Два человека ее держат и бредут по реке. Что попалось в нее, то твое.