— Очень хочется попробовать, — причмокнула Оля. Она хотела есть, а Олежек так смачно описывал блюдо без названия. — Помочь чем?
— Нет. Я сам все сделаю. У меня прилив энергии и вдохновения.
— Раз так, вынеси стул для Оли, — бросил ему Леша, а затем подошел к вишневому дереву и разлегся под ним, раскинув руки и ноги.
— О, ты снова решил попробовать поймать дзен?
— Угу.
Через минуту Оле принесли стул. Она села на него. Посмотрела сверху вниз на Лешу.
— Как рыбалка?
— А? — Он приоткрыл один глаз.
— Ловится дзен или нет?
— Кажется, да. Жозефина прилетела, это хороший знак.
— Кто?
— Птичка-невеличка.
— Леша, ты меня пугаешь.
— Да вон она, сидит на ветке. — Он поднял вялую руку. — Вчера тоже прилетала. Но к Олежке. Он ее и назвал Жозефиной.
Оля поднялась со стула и улеглась вместе с Лешей на траву. Благо весь день было жарко, и она не почувствовала дискомфорта. Но это пока. Минут через десять станет зябко. Земля еще не прогрелась, а солнце начало опускаться.
— Это малиновка, — сказала Оля, рассмотрев птичку.
— При звуке ее голоска припоминают забытые свидания? — хмыкнул Леша. — Песня такая есть.
— Знаю.
— Выходит, не только соловьи в здешних краях водились.
Замолчали.
Леша снова опустил веки. Его тело обмякло. Оля не мешала ему расслабляться. Лежала не шевелясь, хотя было желание сменить положение тела. В бок упирался какой-то корень, а в глаз светил яркий солнечный луч, преломляющийся о крышу соседнего дома.
— Я сейчас ленту своей жизни назад перематываю, — заговорил Леша, и Оля тут же перевернулась на бок. И лежать удобнее, и можно смотреть на собеседника. — Останавливаюсь на каждом значимом эпизоде и понимаю, что все это время во мне жил тот бедный мальчик, которого чуть не убила родная мать.
— Не зря говорят, все мы родом из детства.
— Да, с нами остаются все травмы, страхи, боль. Меня водили к психологам, и те немного меня подкорректировали, но другим человеком не сделали. Я по-прежнему не доверяю людям, испытываю дискомфорт, находясь в незнакомом обществе. И я боюсь женщин, потому что та, что родила меня, чуть не угробила. Хорошо, что я потерял память. Иначе стал бы маньяком.
— Не говори глупостей. Ты был добрым, таким и остался.
— Но я социофоб. А мог бы стать социопатом.
— Благодарить за это нужно не амнезию, как мне кажется, а твоих родителей.
— Пожалуй… А еще Олежку. Он выковырял меня из скорлупы.
— Вы очень разные.
— Да уж. Он Лукашин, а я Ипполит. Мама нас сравнивала с этими киноперсонажами.
— И между вами тоже стояла Надя? — перешла на шутливый тон Оля.
— Никогда. Нам нравятся разные женщины.
Друг тем временем разжег костер и начал готовку. Раевский не видел, что он делает, но ветерок доносил запахи: древесный и луково-мясной.
— Леха! — прокричал Олежек. — Ты во сколько собираешься в Москву?
— Не знаю пока. А что?
— Я, если что, остаюсь. Свозишь меня в город, я денег сниму. Тут у хозяюшек столько всего вкусного прикупить можно.
Леша перевернулся на живот и посмотрел на Олежку:
— И надолго ты тут решил зависнуть?
— На неделю. Ты же в следующие выходные снова приедешь, меня и заберешь. А я пока дом подшаманю.
— Ты тот еще шаман, — пробормотал Раевский.
— Чего?
— Не вздумай ничего чинить. Я плотников найму. И маляра, дом покрасить. Но прибраться, все просушить и постирать можешь.
— Хозяин — барин, — не стал возражать Олежек. — Еще вопрос: Аленушку с собой возьмешь?
— С Иванушкой? — Леша покосился на резвого козленка. Тот носился по участку за бабочкой. Этот непоседа салон если не попортит, то испачкает. А Леша со своей тачки пылинки сдувал.
— Нет, он со мной останется. Еще не готов к выступлением. А у Алены работа.
Раевский с облегчением выдохнул:
— Конечно, довезу.
— Класс! Так во сколько стартуешь?
— Поедим, я соберусь, и можем отправляться. Я отвезу Олю, ты снимешь деньги, мы заедем сюда, я тебя высажу, заберу Алену и в Москву.
— Четкий ты пацан, Раевский. — Олежек показал лайк поднятым вверх большим пальцем.
— Не расскажешь ему свою историю? — спросила Оля, поднявшись с земли.
— Не сейчас. Мне ее сначала самому нужно осмыслить.
Тут отворилась калитка, которую просто прикрыли, и показалась собачья морда.