Никогда он не был со мной так строг, как в тот период.
Но зато как я сыграл! С неподдельной искренностью, надрывом, глубиной… В глазах Марго я видел восхищение. И Маэстро впервые за последние два месяца смотрел на меня как раньше. Я был окрылен и думал, что у нас будет все, как прежде. Но нет.
(Хнычу сейчас, как ребенок. Хорошо, никого нет дома.)
Оказалось, что из Москвы приехали только продюсер детских программ на ТВ, режиссер театра кукол и редактор газеты «Комсомольская правда», то есть люди, от которых практически ничего не зависит. На первого разве что была надежда, но, оказалось, он ничего не решал на канале, а пристраивал деток богатых родителей.
Маэстро был недоволен конечным результатом. Он рассчитывал, что благодаря нам, своим ученикам, сможет с триумфом вернуться в мир кинопроизводства. Но и в театре готов был поработать. И даже на телевидении, к которому относится с долей брезгливости.
— Я прославлю вас, Маэстро, — успокаивал я его. Даже после всего, что между нами было, я обращался к нему на «вы».
— Нет, — качал он своей красивой седовласой головой.
— Через год я окончу школу и поступлю в «Щуку» или «Щепку», стану звездой и всем расскажу, кто научил меня актерскому мастерству.
— Не поступишь.
— Вы не верите в меня? — это было ударом. Все годы Павел твердил мне, что я гений.
— Ты талантливый. Но вас таких много. И все едут в Москву, чтобы стать звездами. Везет единицам. В основном же пробиваются блатные и беспринципные. А ты отказался даже от того, чтобы сняться еще раз в рекламе, боясь домогательств. Другой бы порадовался возможности…
— Что вы такое говорите? Порадовался?
— Да. Многие попадают в кадр через постель.
— Но не вы!
— Я был блатным. И жил в СССР, а не в этом вот дурдоме.
— Вы хотели, чтобы я отдался тем мужикам? — мой голос дрожал, но я сдерживался.
— Нет. Конечно, нет, — тут же смягчался Маэстро и дарил мне немного ласки. — Для меня ты лучший из лучших. Но я больше не знаю, как помочь тебе… Да и себе тоже.
Конечно, я переживал. И за себя, и за него. Нервничал. Играл плохо. Меня заменили Марком в одном из спектаклей. Труппа поехала в соседний город, а меня оставили, потому что я плохо себя чувствовал. Маэстро велел отлеживаться, пить чай с медом. Но я не был простужен. Я страдал!
Поэтому остался в Доме культуры. В комнате, где мы базировались. Когда-то она называлась «Залом голубого щенка». В ней играли дети дошкольного возраста. Стены были разрисованы, и с них смотрели герои мультика: пират, рыба-пила, кот и, конечно, сам щенок.
В комнату заглянула Эмма Власовна. Мы ее не любили, потому что она покоя не давала Маэстро. И не один год. Он, как считала поэтесса, увел у нее одну из подопечных, чего она не могла ему простить.
— Мальчик, ты что тут делаешь? — спросила Эмма.
— Жду ребят.
— Они поздно вернутся. Тебе разве не надо домой?
— Мама знает, где я, и не беспокоится.
Женщина зашла в комнату, закрыла за собой дверь. Мы все немного ее боялись. Эмма Власовна была некрасивой старой женщиной, донимающей Маэстро. Она могла материться, кричать, даже замахиваться на кого-то. А один раз поэтесса плюнула в начальника РОНО. Тот отправил в интернат того, кого она считала талантливым, пусть и шкодливым ребенком. На самом же деле с мальчишкой не было сладу. И только Эмма как-то умудрялась находить с ним общий язык…
Со мной она тоже попыталась войти в контакт:
— Не хочешь со мной поговорить?
— О чем?
— Как пожелаешь. Можем обсудить твою роль.
— Какую?
— Давай последнюю. — Я мотнул головой. Сейчас ее исполняет другой, и мне больно даже думать об этом. — Первую? В качестве кого ты дебютировал?
— Слоника. И у меня было всего три фразы. Я плохо себя чувствую. Можно я побуду тут один?