— Но мы еще не подготовили дом к покраске.
— Я просто проведаю его. И передам коробку гуманитарной помощи.
— Так вот зачем ты ходил в магазин!
— Да, купил консервов, перловки, хлеба. В общем, ерунды. — Леша достал из багажника объемный пакет из супермаркета. — Надо дяде Васе помочь по-настоящему.
— Если ты об определении его в дом инвалидов, то боюсь, ничем хорошим затея не кончится. Он снова сбежит.
— Тогда просто переселить в нормальное жилье.
— Оттуда дядя Вася тоже уйдет. Для него дом — это ваш барак. Другого он не признает.
— И что ты предлагаешь, оставить его в покое?
— Да. Но навещать, привозить еду, теплые вещи. Следить за тем, чтоб не простыл. А если заболеет, отправить в больницу.
— Кстати, надо ему лекарств купить.
— Как бы не перепутал их и не отравился ненароком. Понимаю, ты хочешь как лучше, но дядя Вася неплохо справляется и без тебя.
Они прошли к бараку. Оля внимательно посмотрела на лицо Леши. Но на нем никаких эмоций. Он умудрялся даже свой взгляд контролировать.
— Дядя Вася, ты дома? — прокричал Раевский, подойдя к двери и постучав в нее.
— Кто там еще?
— Гуманитарная помощь.
Старик быстро дверь открыл. На нем был тот же пиджак, но другая футболка и штаны. Все сильно поношенное. Значит, опять на помойке подобрал, а не купил в магазине.
— А, я тебя помню, — сказал он, увидев на пороге Лешу. Олю он как будто опять не заметил.
— Да, я на днях тебе уже приносил денежку.
— Не было такого.
— Пять тысяч. От профсоюза маляров, штукатуров.
— Да? А где они?
— Ты их в карман этого пиджака сунул.
Дядя Вася полез в него и достал пять тысячных купюр.
— Надо же! А я забыл про них. Голодаю вот второй день.
В квартире на самом деле не пахло съестным. Но для Оли это было хорошо. От «аромата» дешевого рыбного супа ее воротило. Она уху из осетрины любила, но сама ее никогда не готовила из-за запаха.
— Я привез провиант тебе, держи, — и протянул пакет.
— А денежку?
— Ты эту сначала истрать.
— Да, правильно, Барашка, пока больше не надо. А то ограбят еще. Такие деньжищи при мне!
— К тебе сюда кто-то суется?
— Сюда нет. Но иногда я на маяке ночую. — Он достал из пакета бородинский хлеб в нарезке, щедро полил два куска подсолнечным маслом, посыпал солью, сложил их вместе и принялся с аппетитом есть.
— На старой водонапорной башне то есть?
— Ага. Люблю вдоль речки гулять. И по берегу банок жестяных много разбросано. Я их собираю, потом сдаю. На то и живу, не побираюсь. Но если денежку предлагают, не отказываюсь. От чистого сердца если она, то и мне хорошо, и тому, кто подал. В общем, хожу-брожу. Устаю, хромой же. И сил назад топать порою нет. Так я там укладываюсь, в башне. Есть под лестницей закуток. Я его перегораживаю фанерой и сплю себе. Но там тревожно. То пьянь заваливается, то сумасшедшие всякие.
— Какие, например?
— Бабенка тут какая-то среди ночи забежала. О стены билась, волосы на себе рвала, одежду… Рыдала. Ползла по ступенькам, обдирая в кровь кожу. Вела себя как бесноватая. Ее будто кто-то волок, но на самом деле, она одна была.
— Что ж ты ей не помог?
— Не, я психов навидался в доме инвалидов. От них лучше подальше держаться. Ей то ли мерещилось что-то, то ли на самом деле демоны существуют и вселяются в людей. Но по-любому к этим одержимым лучше не подходить.
— И что с этой женщиной потом произошло?
— Взобралась наверх и пропала. Я, грешным делом, подумал, не улетела ли на свой шабаш. Только я лег, опять кто-то вламывается. Уже мужик пожилой. Тоже какой-то подранный. И давай кричать: «Ра-ки-ра-ки!».
— Может, «Ки-ра-ки-ра»? — задала вопрос Оля. Поняла, о каких сумасшедших идет речь.
— Да, наверное. И я думаю, при чем тут раки?
— Что дальше было?
— Старик запыхавшийся был. До самого верху не дошел, спустился, выбежал.
— Вас не видел?
— Не, я за фанеркой прятался. — Умяв сэндвич «Назад в СССР», старик захотел пить и достал из пакета лимонад «Дюшес». — Мой любимый, — причмокнул он. — Сейчас, правда, не таким вкусным стал. Будете?
Оля отказалась, а Леша утвердительно кивнул. Из рук дяди Васи он готов был есть и пить все, что угодно.
— А что с той бесноватой случилось? — спросил Раевский, приняв у старика чашку с отбитой ручкой, в которой пузырился лимонад.
— Я, как рассвело, домой пошел. Не спалось мне на маяке в этот раз, тревожили часто. Смотрю, лежит. Думал, спит, пьяная. А я просто не услышал, как она спустилась. Не думал, что сбросилась с высоты. Потом только узнал об этом. С тех пор на маяк не хожу.