Ершов медленно, словно ему приходилось с трудом отрывать ноги от пола, прошел к своей кровати, сел на нее.
— В чем дело? Для чего я тебе понадобился? — сухо спросил он.
— Я же тебе с утра говорил.
— Насчет обмывки гонорара? Не выйдет. Довольно. Больше я в таких делах не помощник. Берусь за работу. Так жить, как мы с тобой живем, нельзя. Сегодня выпили, завтра похмелились, а дни летят. Разве я за этим сюда приехал?
Ершов неторопливо стянул с ног желтые полуботинки и ленивым жестом швырнул их под кровать, затем снял с головы кепку и осторожно положил ее на стол. На лице его было выражение не то раздумья, не то равнодушия ко всему на свете.
— Да ты погоди, зачем разулся? — громко вскрикнул Жихарев. — Чего в бутылку лезешь? Какая муха тебя укусила? Почему такой резкий поворот на сто восемьдесят градусов?
— Потому что пьянство — это свинство! — Ершов угрюмо посмотрел на Жихарева. — Да, да! Свинство и безобразие! Граничащее с преступлением! — раздельно произнес он. — И если ты задался целью превратить меня в такого же алкоголика, каким стал сам, то и это свинство с твоей стороны. Но совершенно напрасно! Ничего у тебя не выйдет, не на такого напал! — Ершов всунул ноги в серые войлочные туфли и, взяв со стола томик Пушкина, не спеша, вразвалку направился к двери, на ходу бормоча: — Пей сам, сколько тебе влезет, но от меня отвяжись.
Жихарев забежал вперед, загородил ему дорогу:
— Постой, постой! Объяснись!
Ершов остановился, сердито и пристально глядя на него, сдержанно проговорил:
— Ладно! Можно и объясниться, если тебе не все еще понятно. Дело, видишь ли, в том, что надоел ты мне хуже горькой редьки со своими выпивками… и вообще надоел! А потому — катись куда подальше, а меня оставь в покое! Теперь понятно?
— То есть как в покое? — растерянно пробормотал Жихарев.
— А так! Хочу привезти семью… жену, дочку. Хочу жить, как живут порядочные, нормальные люди, а не как некоторые… женятся, обзаводятся детьми, потом покидают жену и ребенка ради сомнительных удовольствий с сомнительными особами.
В огород Жихарева был запущен увесистый булыжник. Но Жихарев совершенно спокойно и даже с некоторым удивлением миролюбиво спросил:
— Ты выгоняешь меня из номера, так надо понимать? Благодарю, не ожидал! Впрочем, ты, наверно, шутишь, Алеша?
— Какие могут быть шутки! — криво усмехнувшись, возразил Ершов и отвел глаза в сторону, пытаясь в то же время обойти Жихарева. Но тот не пропускал его.
— Здорово! Выгоняешь из номера, который получил благодаря моим хлопотам.
— За хлопоты спасибо, — угрюмо пробубнил Ершов.
— Что за чепуха, Алеша? Какой-то новой стороной ты ко мне поворачиваешься. Говорил бы ты все это спьяну — куда ни шло! Но трезвый? Что случилось? Ведь еще сегодня утром ты был такой славный… и вдруг? Может, узнал что-либо обо мне? Говори! Откуда и почему такой непримиримый тон? Кто тебя настроил против меня?
Они стояли посреди номера друг перед другом, словно боксеры или борцы, готовые к схватке.
— Никто меня не настраивал, — сказал раздраженно Ершов.
— Значит, своим умом дошел? — В голосе Жихарева прозвучала откровенная ирония.
— Своим, — серьезно ответил Ершов.
— Ну и прекрасно! Ты делаешь успехи! Стало быть, решил вести трезвый и добропорядочный образ жизни? Приветствую! И поздравляю! Но зачем и к чему такая неприязнь ко мне, твоему единственному другу в этом шумном Вавилоне?
— А затем и потому, что ты главный закоперщик, — жестко проговорил Ершов. — Если бы не ты, я бы и капли в рот не брал никогда! А ты прилип ко мне, словно банный лист… И все время и втягиваешь, и втягиваешь…
— Любопытно, как же это банный лист может втягивать? — Жихарев насмешливо скривил губы. — Этакого-то верзилу! Ты вот что, вернись, остынь. И давай поговорим спокойно. — Он решительно взял Ершова под руку и, подведя к дивану, накрытому белым чехлом, насильно усадил его и сам сел рядом. — Если у тебя есть что-либо дельное против меня — говори! — продолжал Жихарев. — И говори прямо, без всяких обиняков и намеков. Мешаю тебе, потому что хочешь привезти жену и девочку? Пожалуйста! Завтра Жихарев исчезнет аки дым. Я ведь живу тут не почему-либо… Просто приятно жить с тобой, видеться каждый день, разговаривать и тому подобное. Необходим ты мне, вот что! Симпатичный, умный, талантливый, оригинальный. И поэт… Настоящий поэт. Понимаешь? Душевно необходим! — подчеркнул Жихарев, приложив к груди обе ладони, и лицо его сделалось печальным и скорбным. — Думаешь, такое простое дело — разойтись с женой, от которой у тебя есть сын… и ты любишь его больше всех жен на свете. А ты вон что! «Сомнительные удовольствия с сомнительными особами!» Разве в особах дело? И вообще ты задумывался, почему я пью? «Задался целью превратить меня в алкоголика!» Для чего же такая цель? Эх ты! Как можно этак думать о человеке, который, кроме добра, ничего тебе не делал и не желал никогда? Который, можно сказать, полюбил тебя? И наконец, неужели ты думаешь, что меня не волновал вопрос, как мы с тобой живем в последнее время? Тут у нас разногласий не предвидится. Мне тоже такая сумбурная жизнь не по душе… И на днях мы сообща покончим с нею. Действительно, пора за ум взяться. Но сегодня ты должен. Непременно и обязательно! Ужин я устраиваю, — тоном, не допускающим возражений, заключил Жихарев.